Император Пограничья 32 (СИ). Страница 3

Ей было около тридцати, и красота у неё сочеталась с тем редким обаянием, которое замечаешь не сразу, а потом уже трудно отвести взгляд: тонкие черты, живые карие глаза, спокойная улыбка и уверенная манера держаться. Одевалась она элегантно и дорого, без показной роскоши: лазурное платье из хорошей ткани безупречно сидело по фигуре, узкий пояс подчёркивал талию, а ворот и рукава были отделаны тонкой вышивкой в тон. Из украшений она носила только кольцо с тёмным камнем.

В кресло она села сразу, не дожидаясь приглашения, и в этом чувствовалась не наглость, а привычка: садиться при князе ей разрешили всегда. Правда, сделав это она поморщилась, явно осознав свой промах с точки зрения этикета. На карту реки у меня за спиной она взглянула мельком и без интереса. Её она знала наизусть.

— Полагаю, Ваше Высочество, вы знаете, кто я, — начала она.

— Знаю.

— Тогда не стану утомлять вас предисловиями. До недавнего времени у меня имелся покровитель. Больше его нет, а город как раз выбирает, кому теперь принадлежит право говорить громче остальных. В такие дни заведение вроде моего быстро привлекает людей, которые принимают перемену власти за разрешение забыть о правилах. Я предпочитаю не ждать, пока они ошибутся на мой счёт. Раз уж выбирать нового защитника всё равно придётся, разумнее первой прийти к тому, у кого сейчас больше всего влияния и силы.

Последнюю фразу она произнесла с лёгкой улыбкой, будто речь шла о выборе поставщика вина, а не о человеке, взявшем город в ходе войны.

Положение своё Жанна описала исчерпывающе. Оставалось узнать цену.

— Что вы мне принесли?

Она выдержала короткую паузу.

— Сардара Тагирова.

Имя это меня интересовало с того момента, как Лихачёва и Крестовский выпотрошили Шереметьева под Берлином. По тому, как спокойно она следила за моей реакцией, Жанна знала цену этой информации не хуже меня.

— Этот человек распоряжался местным невольничьим рынком, а многие его клиенты бывали на моей улице. Люди удивительно разговорчивы там, где уверены, что их слушают только красивые женщины. Я знаю, где он хранил свой живой товар перед отправкой, кто в порту пропускал его суда, и с кем он вёл дела. Насколько я слышала, вы особенно деятельны там, где обижают сирых и убогих. Тагиров даст вам прекрасный повод не изменять своей привычке, — лёгкая светская насмешка сопровождалась у неё столь обезоруживающей улыбкой, что даже не хотелось на неё сердиться.

— Где он сейчас?

— Всё ещё здесь. Пытался покинуть город, но безуспешно. Последние суда ушли с наёмниками, собственных у него нет, а выходить в Каспий при наличии ваших катеров человек его ремесла не станет. Сейчас он сидит в доме за рыбными рядами и очень надеется, что у победителей найдутся дела поважнее.

Надежду Тагиров питал напрасно.

Жанна рассказывала без торопливости и без попытки придать своим сведениям дополнительный вес. Всё это годами происходило в нескольких улицах от её дома, и она просто запоминала то, что другие считали безопасным произносить рядом с располагающей к себе женщиной. Я записывал. К концу рассказа у Крестовского появилась работа на эту ночь. По второй из трёх задач, для которых мне требовалась вся Астрахань, а не одна голова Вадбольского, этого хватало.

— Раз покупателей вы знаете поимённо, спрошу и об одном госте, — сказал я. — Менталист. Не из местных, появился здесь задолго до войны, прибыв с юга. Последний раз живым его видели в этом городе.

— Значит, мы с ним разминулись.

Ответила она без паузы.

— Ко мне приходят за несколько иными удовольствиями, Ваше Высочество. Чужие мысли в перечень услуг не входят. Менталиста у себя я не видела и попусту изображать осведомлённость не стану. Зато знаю человека, который вполне мог его заметить.

— И как его зовут?

— Ефим Клычков, портовый маклер [1] . Я держу дом удовольствий, он продаёт сведения. Через него нанимают суда и команды, и редкий груз проходит через Астрахань так, чтобы Клычков хотя бы не услышал о нём. Если ваш менталист прибыл в город по воде, Ефим знает, на чём и с кем.

Третью задачу это не решало, зато след наконец появился. Для одного вечера достаточно.

— Чего вы хотите взамен?

Жанна чуть склонила голову.

— Денег у меня достаточно. Милости я не прошу. У неё слишком неприятная привычка становиться обязательством. Я хочу продолжить работать. Тот же бизнес, та же улица, те же клиенты. Я умею содержать всё это в порядке и могу быть вам полезна. Единственное, что изменится, человек, которому этот порядок выгоден.

Ответил я не сразу, прикидывая в уме, хотя сомнений у меня не было.

В этом городе сядет мой наместник, и кого бы я ни выбрал, за ним нужен пригляд, а мне нужен независимый от него источник информации. В бордель Жанны ходят все: капитаны, бояре, портовые чины, приказчики торговых домов и офицеры гарнизона. Туда же придут и подчинённые моего ландграфа, когда обживутся. Значит, там у меня появятся собственные глаза, и стоить они будут совсем недорого.

— Работайте, — я закрыл тетрадь. — Только не забывайте платить налоги.

Она встала, поклонилась и ушла, а я остался сидеть, думая, что за всю войну ни одно приобретение не досталось мне так дёшево.

Утром следующего дня из окон кабинета я видел, как порт возвращается к жизни: у причалов стояли суда под пятью флагами, кран на нижней пристани ходил без остановки, а по фарватеру к морю шёл первый караван с нефтью, ведомый буксиром с царицынским вымпелом. В начале войны по этой воде шли мои баржи с балластом вместо техники. Теперь по ней шёл товар.

На столе, пустом при прежнем хозяине, лежало всё: три тетради с показаниями, документы по складам, рапорты Лихачёвой и Крестовского, ведомость гарнизона.

Астрахань нельзя было просто отдать одному ландграфу и считать дело сделанным. В одном городе сходились три разных дела: портовая торговля, сыск и оборона от угроз со стороны степи и Каспия. Каждое требовало своего специалиста, а столько в одного человека не помещается, и я это уже проходил: в Самаре Савельев приехал не один, а с гвардией, ротой и боевыми магами, и только поэтому месяц спустя мне было что проверять. Здесь требовался тот же порядок, только крупнее, потому что Самара стояла в достаточно безопасном месте, а Астрахань на границе.

На вопрос о будущем управителе, который задали и астраханские бояре, я ответил: кандидаты есть, выбираю, объявлю на днях. Этого хватило. Город понял, что место не пустует, а раз выбор за мной, торговаться за него не с кем. Бояре ходить в этот дом не перестали, только приходили теперь с вопросами о различных преференциях, оставив рассуждения о том, кто из них достойнее.

Сигурд горячку не порол. Вчерашним утром он ушёл на пристань и стоял там до ухода последнего буксира, шедшего вверх, а к обеду вернулся, не сказав никому ни слова. Василиса ушла в дела, пытаясь отвлечься от тревожных мыслей. О Стокгольме ни один из них при мне не заговаривал. Оба ждали, когда я закончу здесь, и я торопился.

Сыск я поручил тому, кто умел его вести. Из Угрюма ехал Семён Гальчин, бывший писарь из беженцев, которого Крылов когда-то выделил среди прочих за одно качество: за всю проверку Талантом он не солгал ни разу. Судебные бумаги он читал лучше иного судьи, плюс сам руководил следственной группой в Костроме. Здесь ему предстояло разбирать криминальную сеть, портовые махинации, показания княгини и Жанны, дело Тагирова, взятого Крестовским в ту же ночь, и всё остальное, что лежало в тетрадях у меня на столе. Для такой работы важны навыки, а не громкое имя. В Астрахань он ехал временно: разберётся со всем этим и вернётся к своим делам в других княжествах.

Порт и таможню я поручил целой группе. Из Аудиторского приказа ехали люди Артёма Стремянникова, а группу возглавлял Никанор Гнездилов. При Вадбольском порт был личным хозяйством князя: откупы, двойные книги и подряды проходили через его людей, и часть денег оседала у него в карманах. Посади я над портом своего человека, поменялось бы только имя. Поэтому хозяина у порта больше не будет. Люди Стремянникова ничем там не владеют и ничего не решают: они сверяют книги, считают грузы и пошлины, проверяют остальное. После этого всё, что проходит через порт, станет видно в цифрах. Это касается и нефтяного потока, которым Содружество кормит Баку: после войны он не перейдёт в чьи-то руки, а встанет на постоянный учёт.