Император Пограничья 32 (СИ). Страница 2

Блеф следовало пресечь сразу, не торжествуя: побеждённому не показывают, как дёшево стоила его последняя карта.

— Признают, Регина Несторовна, — жёстко отрезал я. — Астрахань не первое княжество, которое я беру, и как добиться послушания от жителей только что взятого города, я знаю. Здесь стоит моя армия. Жалованье астраханским солдатам и органам проавопорядка с этой недели платит моя казна. Порт откроют мои люди, и ни один боярин со складом там не вывезет товар без моего разрешения. Они признают меня, и вас об этом не спросят.

Собеседница выслушала это, не изменившись в лице. Торг, ради которого она пришла, ещё не начался, а её первый козырь, липовый напрочь, уже отбили. Я видел, как она подбирается к сути, взвешивая первое слово. Начать я ей не дал.

— Прежде чем вы озвучите, чего добиваетесь, скажу главное. Вам и вашим детям ничего не грозило и не грозит. Пленных я всю войну отпускал по домам, семью побеждённого трогать не собираюсь. Вам незачем торговаться со мной, княгиня. Не буду вас задерживать, — всем видом я показал, что разговор закончен.

Она осталась стоять. Секунды проходили, а я ждал, что она, повернувшись, пойдёт к двери. Вместо этого пальцы её разжались, и она заговорила.

— Моего мужа, упокой Господь его душу, навещало множество гостей, которых в этом доме не называли по именам: представители Гильдии Целителей, княгини Одоевская, Восточного Каганата и поставщиков живого товара из Персидских сатрапий и Афганских эмиратов. Имена я знаю.

Не давая мне ответить, она стала их называть.

Я слушал и понял, что происходит, раньше, чем она дошла до третьего имени. Ей сказали, что детей не тронут, однако прожитые с Вадбольским годы научили её таким обещаниям не верить. Я знал князя достаточно хорошо: он закрывал глаза на торговлю рабами и наркотиками, обещал наёмникам деньги, которых не собирался отдавать, а собственных пленных солдат велел перебить, когда решил, что свидетели ему не нужны. Годы, прожитые рядом с таким человеком, приучают ждать от обещания подвоха, а не исполнения. Одного разговора со вчерашним врагом недостаточно, чтобы эта привычка исчезла, каким бы порядочным враг ни казался. Значит, моё слово она за гарантию не считала. За безопасность детей, по её убеждению, всё равно требовалось заплатить, а единственным, что у неё осталось, были сведения о грязном белье мужа. Вот ими она и расплачивалась за то, что уже получила даром.

Слушая её откровения, я узнал двух человек из списка: первого назвал Мамлеев, выдавая под Болтуном брянский канал связи с Астраханью. Вторым оказался Скуратов-Бельский из Гильдии Целителей, бывавший здесь наездами. Остальные имена я слышал впервые. Для самой Астрахани список уже ничего не менял. Это был задел под то, что будет после неё.

Когда она закончила, я закрыл тетрадь. Благодарить её было не за что, и княгиня бы не приняла благодарности: она платила, а не дарила.

— Теперь о детях, — сказала Регина Несторовна. — Вы сказали, что им ничего не грозит. Я хочу знать, что с ними будет.

— Давайте по порядку, начнём со старшего. Трофим, если я ничего не путаю.

— Трофим. Ему двадцать три, он учится в Академии в Москве, и до войны муж не собирался его оттуда забирать.

Старшего я видел в бумагах: маг, ничем не выдающийся ни рангом, ни характером. Знамени, за которое могло бы уцепиться местное дворянство или мои враги, из него не выйдет — по информации от Коршунова харизмы и воли у парня, как у мокрого носка.

— Он доучится в Академии, получая содержание из астраханской казны. После этого волен идти и заниматься, чем хочет, но я бы на его месте уже начал думать о профессии со стабильным заработком.

То есть ближайшие несколько лет он будет жить на деньги человека, из-за вражды с котором погиб его отец. За него не встанет никто, и поймёт это даже самый недалёкий заговорщик.

Собеседница чуть расслабилась и кивнула, принимая, что синекуры её старший сын не получит.

— Агриппина, — княгиня впервые отвела глаза от меня к двери. — Девятнадцать. Она просит принять её. Я запретила, она пришла всё равно и ждёт за дверью.

— Пусть войдёт.

Дочь походила на мать осанкой, а лицом на отца: широкие отцовские скулы и его же тяжёлый взгляд из-под ровных бровей. Она пришла в тёмном, но не чёрном платье, коротко поклонилась и заговорила сама, не дожидаясь вопроса.

— Ваши люди с утра сверяют склады на нижней пристани с отцовской описью. По документам их сорок один. На самом деле сорок четыре, и три лишних вы не найдёте, потому что расположены они в ином месте и записаны на людей, которых в Астрахани никогда не водилось. Там лежат Реликты и яды. Там же держат невольников. Адресов у меня нет, зато дорогу я знаю и могу провести.

Она говорила ровно, глядя мне в лицо, а не в пол.

— И это не всё. Я росла здесь, а не в академии, Ваше Высочество. Отец брал меня с собой по делам с десяти и был уверен, что так уделяет дочери время. Мне известно многое, потому что на девочку никто не смотрит, а девочка всё слышит. Я знаю, кому в порту платили, какие суда пропускали без досмотра, по чьей метке их узнавали и кто из досмотрщиков получал за это долю.

— Зачем вы всё это мне говорите, княжна?

— Замуж дочь Вадбольского теперь никто не возьмёт, — недрогнувшим голосом констатировала Агриппина, — а в имение к матери мне ехать незачем. Я хочу работать. На вас! Я слышала, что у вас во Владимире женщины возглавляют Приказы… — последняя фраза не билась с прозвучавшим выверенным текстом, выдавая робкую, не до конца оформившуюся мечту о независимости деле, которым можно гордиться.

Мать смотрела в окно, сжав губы в нитку.

С первой фразы я понял, что княжна мне пригодится. На службу она просилась сама, значит, сведения принесла как плату за место. По ним можно было судить о её знаниях, но не о верности. У дочери Вадбольского много причин желать мне зла. Поэтому я хотел увидеть её подлинный характер, и на ум мне пришла одна мысль…

— Сутки, — я отодвинул тетрадь. — Суда и досмотрщиков назовёте сегодня. К складам поведёте сами. С вами поедет Лихачёва, она найдёт вас через час. Через сутки жду вас здесь. Мне нужно всё, чего нет в бумагах вашего отца.

Проверить её сведения просто, и Агриппина понимала это не хуже меня. Суда либо найдутся там, где она указала, либо нет. Таможенников ночью возьмут и допросят по одному; если показания сойдутся, значит, здесь она не солгала. На трёх складах либо найдут запрещённый груз, либо её рассказ рассыплется, как карточный домик.

Она кивнула и вышла, не взглянув на мать.

— Младший сын Платон, — княгиня дождалась, пока дверь закроется. — Ему четырнадцать.

— Уезжает с вами.

Она ждала, что я скажу куда.

— В имение вашего рода, не Вадбольских. Вы урождённая графиня Мансурова, если я верно помню, а их имение находится в Тамбовском княжестве. Содержание вам назначено, бумагу получите сегодня. Возвращаться в Астрахань вам не запрещено.

— Но не стоит.

— Не стоит, — согласился я.

Умная женщина.

Поклонившись коротко, она вышла, всё так же прямо держа спину. Полоса на пальце осталась перед глазами дольше её лица: кольцо она сняла ещё до того, как вошла в этот кабинет, и вместе с ним оставила за дверью имя мужа. Решение это она приняла сама.

Вторая просительница пришла к вечеру того же дня, и дворецкий, докладывая о ней, запнулся на профессии гостьи и произнёс его вполголоса. В кабинете к тому часу зажгли лампы, порт за окнами накрыла темнота, и только на нижней пристани горели прожекторы: там разгружали первое судно, пришедшее после снятия блокады.

Жанну в Астрахани знали все, кто хоть раз бывал в городе с деньгами. Незаконнорождённая дочь графа Баранцова, именем которого она не бросалась, хотя весь город знал, кто её отец, а также любовница Вадбольского. Последнее и создавало для неё тепличные условия. Она держала публичный дом на Каспийской улице, и покойный князь покровительствовал ей так долго, что город привык считать её частью его дома.