Мистификация дю грабли. Страница 77

И тут же в памяти Фили всплыли детали того самого дня… Утром они с товарищами пошли искать рассол для опохмелки. Афоня Никитин как старший первым подошёл к бочке с солёными огурцами в тронном зале. Долго он смотрел в бочку, испытывая терпение своих товарищей. Затем выловил в рассоле тюрбан раджи и, горестно вздохнув, сообщил:

— Умер, как дурак — отказался свининой закусывать. Полез, значит, за огурцами… Что за люди? Жрут только зелень, фрукты и овощи… Заедать надо… Закусывать.

Афоня Никитин ухватился за плечи раджи и попытался его приподнять. Показалась голова с длинными усами и с закрытыми глазами.

— Он? — спросил Афоня у своих братанов.

— Он, он, — дружно подтвердили друзья.

Тверичи помянули раджу из своих пиал. Афанасий Никитин выловил в бочке одинокий огурец и, постучав им о край бочки, откусил его и передал остальным друзьям. Хватило на всех (некоторые просто нюхали огурец, а не вкушали его). Афанасий Никитин, горестно вздохнув в очередной раз, подобрал крышку и, закрыв ею бочку с усопшим раджой, положил сверху промокший в рассоле тюрбан. Горе, постигшее русских, с ними разделили индусские женщины. Они с горестными криками вбежали в зал, завыли свои праздничные песни и, вихляя своими огромными животами (беременные всё-таки, на последних сроках), затряслись в танце. Музыка была всегда в Индии важнее жизни. Музыкантов во дворце разбудили их вопли, и они тут же, повскакивав со своих мест, спросонья на разные лады исполнили индийскую плясовую. После танцев женщины по очереди спели о любви. Всё, как полагается в таких случаях. После концерта русичи стали утешать вдов и дочерей раджи, как могли и сколько раз могли.

Когда стемнело, в город ворвались захватчики. В этот раз их целью были русские гости. Слухи о белых людях с севера давно уже будоражили Индию. Раджа соседнего государства счёл для себя оскорблением пребывание у соседа столь желанных гостей. Русских усадили на носилки и под покровом благовоний и звёздной ночи потащили то ли в плен, то ли в гости.

В плену у соседнего раджи всё пришлось начинать с начала… Постройка винокурни, засол огурцов, сооружение русской бани, обучение раджи (тоже с тюрбаном на голове) и его министров русским пляскам вприсядку. В ответ голые пупки танцовщиц, настойчивость в любви всех женщин дворца, драки из-за самогонки и огурцов. Так и длилось бы всё до скончания веков, если бы однажды в драке не прибили раджу. Но зато как бежала братва! Собаки всего города бросились было наперегонки провожать русских, но вовремя спохватились, что им не по силам состязаться в беге с этими двуногими. Они вернулись в город и от бессилия и недоумения все разом завыли на луну.

А ведь как хорошо начинался день… Без выходных и проходных работала винокурня. С утречка натопили баню. У себя на родине славяне мылись раз в неделю, но здесь с таким климатом мыться приходилось чаще. Раджу тоже сводили, попарили, попили кваску, снова попарили, потом закинули его в бассейн с фонтанами и, отдав его такого счастливого слугам, принялись с женщинами в священных позах «Камасутры» постигать мудрость бытия. После обеда внесли ещё одну бочку с огурцами в тронный зал, затем бочонок с квашеной капусткой, самогону было — хоть залейся. Потом культурная часть: йоги, факиры, сводный ансамбль индусских народных инструментов и русских балалаек с рожками. Чё ещё надо было? Так нет, как пристал вначале этот раджа к каждому русскому со своим «ты меня уважаешь?», так потом остальные индусы за ним — «нет, скажи, ты меня уважаешь?». А тут ещё начальник стражи обиделся на Федьку Дуба. Русский, видите ли, обходит стороной его жену. И понеслось… Кто грохнул по голове раджи чугунной вазой? Шут его знает… Но индусам это было бы не по силам. Даже из русских только трое на спор её поднимали: Афоня Никитин, Федя Дуб и я… Но кто? Драка была в самом разгаре, до примирений далеко ещё было. Ну, кто?.. Я был с двумя сестрами, младшая, пальчиком обводя свой пупок, что-то рассказывала о чакрах… По очереди пришлось им чакры раскрывать… Да, точно, кто-то заорал: «Вазой-то зачем, дурень?» Значит, не я…

Фархад тронул за руку летописца, удивленный его долгим молчанием. Потом похлопал его по плечу.

— А, Фархад? — очнулся Филька от своих дивных воспоминаний. — Чёрт, вспомнится же такое… И продолжил свои попытки:

— Потом три месяца в том городе, прибавляем. Как же его?.. Вспомнил: Манда!.. Нет… Манду! Вот-вот… Братва орала: «Давай в Манду!» Это двенадцать месяцев и пять недель. Потом два месяца Калькутта. О-о, это тоже ни в жисть не забудешь. Какая дочка у брамина была… Эх, дурак я, дурак… Похожа была на… Тасю… Нет — Настя. Не угадал… Варя или Оксана? Обрезание мне там… Погоди, это не там было. Это — Ахмадабад! Там нас в обмен на свободу обрезанием соблазнили. Точно. А то на кол каждого бы посадили. Мы не за этим в Индию приехали, чтобы колья к своим жопам подбирать. На кол нас и дома могли посадить. Эка невидаль… Повсюду на свете кого хотят, того и сажают на кол… Отойди, Фархад, не видишь, я занят? — с досадой отодвигая юношу от выцарапанных своих рисунков на земле, объяснил Филька. — И отойди подальше… Не видишь, я тут делом занимаюсь? Да, с индусами хорошо… Те сразу и жену, и дочь на твой выбор… Им ещё раджа какой деньги даёт, чтобы от белого человека рожали. А в Кожикоде, эх, дурак же я — на мусульманку позарился. Хотя, хороша-то как была. А у них с этим строго. Вышли мы из Твери в 6977 годе от сотворения мира. Афанасий… Афанасий глаголил совсем недавно про пасху… Точно, счас 6980 год… Месяц… А, плевать… Заново поведем летоисчисление, — окончательно запутавшись, решил Филька.

Человек всегда норовит приспособиться к природным условиям хотя бы для того, чтобы просто выжить. (Иногда непонятно, зачем и для чего). Теперь и Филька с Фархадом стали незаметно для самих себя превращаться в своих привычках и поступках в аборигенов этого чужого рая. Но их спокойная жизнь на этом острове продолжалась недолго. Вскоре они обнаружили следы посещения чужаков.

Да, всё вокруг старо как мир. Не находите? На пятнах вулканического песка вдоль каменистого берега на противоположной части от своей пещеры они однажды наткнулись на следы человеческих ног. Примерились — не свои… Они, как умея прячась, обошли весь островок несколько раз, но никого не заметили. Только Филя чувствовал, что его всё-таки что-то беспокоит. И, обходя в очередной раз свои, как он думал, владения, обратил внимание на то, откуда и куда ведут следы. Дальше небольшой лужайки у одинокой скалы следы не появлялись. На краю лужайки перед скалой темнели заросли каких-то колючек. Васька рискнул и попытался пролезть сквозь них. И тут перед ним оказался истукан, высеченный из отдельного обломка скалы. Перед истуканом располагалась плита, заваленная какими-то поделками из камня, глины, ткани и остатков гнилой пищи. В глубине веток с колючками он сумел разглядеть ещё больше всяких побрякушек.

Филька думал-думал и на следующий день отправился к истукану, чтобы приготовиться к посещению странных гостей. Он много слышал о людоедских нравах островитян, потому счёл нужным обезопаситься от своей жертвенности на чужом вертеле. Он положил на плиту пяток ракушек, привязал к ветке одну из пойманных птиц, разложил в неглубоких ноздреватых нишах скалы над истуканом мешочки с порохом, чтобы они не промокли от дождя или росы, узелками к ним привязал бечёвки, коих у него было предостаточно, но сами бечёвки промазал хитрым китайским составом. Свойства этого состава не раз выручала ватагу из Твери от всяких бед, когда они попадали в гости к совсем уж нелюдимым дикарям. Главное было уметь изготовить это изделие, правильно рассчитать длину бечевы, а потом ловите, дикари, фокус от умельцев!

К тому времени запасы провизии подошли к концу. Тем более, что много было попорчено морской водой во время кораблекрушения. Рыболовство еле-еле осваивалось — морские рыбы оказались более ушлыми, чем горе-рыболовы. Парочка бедолаг полностью перешла на рацион из птиц и фруктов, попадались и ягоды, но редко.