Мистификация дю грабли. Страница 72

Хуго думал недолго. Латыши сообщили ему, что как раз с этой стороны, со стороны болота, по которому они уже проложили гати, у новгородцев невысокие стены, и вдобавок сейчас там идут ремонтные работы. Нет, стартовать штурмом со стороны детинца смысла не было — огрести можно было по полной! Да и потом форсировать Волхов на глазах купцов Великой Ганзы?.. Там ведь на берегу гостиный двор, там продавцы и покупатели со всего света! А если хуже всякой нечистой силы будут среди них китайцы? Нет, конечно на правом берегу реки и склады, и амбары с товарами… Но с чужими. Купцы со всех уголков земли. А ну как их страны обидятся на грабеж? Тут даже к Господу опасно будет обращаться за помилованием, да что там, даже к самому папе римскому бесполезно будет!

Счастье само выбрало его в очередной раз. Ремонт, значит… Запели соловьи, закудахтали куры в посаде, резвясь, стукнулся рогами о сосну, как пьяный, откормленный, довольный жизнью лось (а какие ещё бывают лоси летом на Руси?). Окончательно протрезвев от утренней прохлады, рыцари уставились на фон Клистера — командора, то есть. Он молча, как и подобает великому полководцу, не суетясь, махнул в одну сторону, затем в другую железной перчаткой. Рыцари, с трудом перебирая все свои желания с желаниями своего начальника, вроде как нашли чему повиноваться. Загадывать и спорить с ним не стали — у них как у настоящих вояк во все времена хватало и грехов, и карточных долгов… Как обычно, конница рыцарей собралась в центре, ландкснехты-лучники по бокам и впереди. Жаркий предстоял штурм. Прибалтийские рабы ждали своего часа позади тевтонского воинства со своими дубинами и с пустыми мешками для добычи.

Дождались полудня. Пели птички, квакали лягушки, грянул клич прибалтийских рабов: «Слава Германии — смерть славянам!!». Всё предвещало великий подвиг. Прибалты верили, что после исполнения ими чужих воинственных призывов славяне, очумев от наглости и неожиданности, тут же сдадутся! Сдались ведь они после игры на балалайке татаро-монголам! (Хотя до сих пор ведь выясняют славяне с татарами, кто же всё-таки изобрел балалайку).

Войско рвануло вперёд после мановения десницы великого рыцаря Хуго фон Клистера. Прикрыв рваным плащом из ворованной рогожи свою полуголую задницу, рыцарь спешился, дабы не спеша себе представить, как скоро будут накрыты столы со всякими кулинарными шедеврами перед его шатром — шатром победителя! Ведь ему самому во всё вникать надо, распоряжаться, а то вернутся вояки с победой, а тут ничего не готово. Войско во всю прыть понеслось в стык между Загородским концом и Гончарным тоже концом. Эх, знал бы рыцарь, что на русском языке означает слово конец. А тут сразу два конца…

А за стенами Великого Новгорода у Гончарного конца ещё продолжалось празднование очередной беспробудной ярмарки. Всем новгородцам предлагали за небольшую плату хлебнуть жбан чудного напитка — эля. Этот напиток аглицкие купцы варили в гостином дворе в больших количествах. С пьяными покупателями выгодней торговать. Поэтому англичане частенько устраивали такие бесплатные акции. (Но как там насчёт бесплатного сыра в мышеловке?) Нахлебавшись и облаяв купцов за загаженные ими улицы и переулки, замощенные дубовыми досками, горожане требовали ещё и ещё этого напитка.

А вот на городских стенах царствовала железная дисциплина и трезвость — пить больше нечего было! Эту самую дисциплину, завезенную заезжими заморскими гостями, как язву моровую, пытались было всем миром вывести, да так и не смогли — лень замучила. Просто махнули на неё рукой. Так и стала с тех пор дисциплина жить сама по себе, а славяне где-то рядышком с нею. А вот трезвость… Она ещё то и дело донимала всех или совестью (не верю), или кредиторами (охотно поверю!).

На крепостной стене, широкой и свободной от людей, особенно мучился с дисциплиной рыжий потрёпанный жизнью кот. Он держал чёрную кошку зубами за загривок и пытался пристроиться к ней сзади. Наконец ему это удалось, и, ворча и вращая задом, он удовлетворенно поднял хвост. Кот Васька дисциплиной и кошкой овладел одновременно — им всем оставалось от удовольствия только визжать на разные голоса. Победа кота не осталась незамеченной. Дозорные, ставшими свидетелями, покуривая трубочки с коноплей (табак Колумб ещё не успел завезти в Старый Свет — перебивались, чем могли), одобрительно захлопали в ладоши. Но уже слышный грохот ржавых доспехов из-за стен испортил им настроение.

— Ну, сколько можно? — устало обратился старый ратник, которого многие по трезвости помнили как дядю Михая, к своему молодому напарнику. — Как моя смена, так обязательно то водяные, то лешие, то тевтоны, будь они неладны!

— Дядь Миш, а че там?

— Как че, рыцари, мать их женщину, на штурм, кажись, идут… — приложив руку козырьком к глазам, ответил ратник.

— Дядя Миша, чё ж делать? — перепугался молодой, углядев из-за каменной кладки далёкие ещё, но такие уже страшные ряды наступающих.

— Как че, Митька? Тевтоны… мать их этак… Зови баб! Отчизну защищать будем! Только им об этом не сказывай! — скрипнул зубами Михай.

Молодой сбежал с городской стены на смотровую площадку и от дежурного факела зажёг тревожный костер. Яркий сноп искр от соломы тут же сменился едким чёрно-красным дымом от смоляных поленьев и пакли с тряпками, пропитанных дегтем, поднявшимся выше ближних городских крыш. Забил колокол, подвешенный на перекладине у входа в сторожку, пристроенной к основанию башни. Вскоре забухали колокола церквей, раздались крики разбуженных горожан. Засуетились по улицам люди. И многие из них стали сбегаться к стенам. По деревянным трапам на стены наконец-то стали взбегать защитники, точнее, защитницы — женщины.

У быстро запирающихся ворот скопились телеги золотарей с обычными нечистотами — их осаживали и пытались развернуть назад. С пьяных глаз золотари пытались оглядеться и сообразить, чего их это вдруг останавливают перед выездом из города? Рыскать в бочках, что ли, будут?

— Шмонать будут, кажись… — проворчал один из золотарей.

Может, баба какая колечко или бусы швырнула в семейной драке в ночной горшок? Такое бывало не раз. А может, закон какой успел созреть к осени? В золотари всегда набирались спокойные, привычные ко всему люди. Одним словом, мудрецы!

На одной из башен городских стен уже застыла в неведомом ожидании и томлении рыжеволосая красавица. Статная девушка теребила левой рукой толстую пышную косу и пыталась кого-то разглядеть в надвигавшейся волне рыцарского войска. Вскоре почти вся женская половина города столпилась на городских стенах и под ней. Злость, которую они копили для часа протрезвления мужей, переросла в ярость.

А в это время тевтоны почти добрались до рва — небольшой канавы вдоль городской стены. Целью их штурма были не окованные железом, запертые наглухо ворота, а недостроенные тут и там участки стены. Перед ними было широкое поле, то ли усеянное непонятными бороздами из песчаных грядок, то ли просто торфяные грядки для огурцов, которыми славились здешние места.

И тут началось нечто обидное и досадное: со всей прытью кони стали проседать, проваливаясь вместе с пешими лучниками в пучины с ужасающим запахом. Оказалось, как позже сообразили в своих доносах королю своему аглицкие купцы, это были бесчисленные выгребные ямы для городских нечистот, слегка присыпанные очередным слоем земли и золы новгородскими золотарями.

Доспехи на рыцарях и на лошадях стали гирями, которыми судьба наградила этих бездельников. В Великом Новгороде уже в ту пору были деревянные мостовые и тротуары. И, чтобы они не утопали и не превращались в зловонную клоаку, учредили в давние времена на вече научное полезное общество золотарей — стало чище. Ведь это действительно целая наука — устраивать клады для потомков! Археологией это теперь называется. Но они не про то говорили на вече, не об археологии, а о чистоте улиц! Народу прибывало, а чистота само собой как-то исчезала! Так недолго было скатиться до европейской культуры! А там такая вонь до сих пор…

В те времена Европа с недоумением и с недоверием слушала рассказы своих негоциантов и шпионов про чистоту новгородских улиц и гигиену нравов на Руси, принимая их за фантазии заблудших в своём невежестве людей. Некоторых, особо надоедливых рассказчиков, настаивавших на своём, вязали и тащили на лечение в подвалы средневековой психиатрии.