Патриот. Смута. Том 21 (СИ). Страница 26

— Так мы того, с одной банды. Втроем и сидели.

Ого, выходит их выпустили и подрядили меня резать. А они получается согласились.

— Кто вас выпустил?

— Так это. — Он зыркнул на коллег, которые смотрели на него совсем не по — доброму. — Люди царя. — Сглотнул, уставился на меня.

— Царя?

— Ну так да. Мы же это. Мы же с царем сидели, невинно обвиненным и посаженным.

— Сидоркой что ли?

— Си… — Он дернулся. — Так это. Ему видение было, что он Димитрий, что он чудом спасшийся, и то что Сидоркой он был, это же давно было, а так, царь же он, государь, чудом спасшийся и чудом из Сидорки ставший Димитрием. Вот.

— Мудрено. — Усмехнулся я. — Ты Сидорку давно знал?

— Так это. Он же во Пскове, тута известный человек был, ну как… — Он скривился, вроде бы улыбаясь. — В определенных кругах известный. Такие как ты и эти вот служилые все, они-то его и не видели под ногами своими. А кто, как я и как вот собратья мои…

— Какой ты нам собрат, трепло ты и падаль. — Процедил тот, что от меня оплеуху получил.

— А… Да пошел ты! Черт! — Взревел говоривший со мной. — Все равно помирать, дай хоть потрепаться.

— А ну! — Я замахнулся, и он затих, сжался.

Повернулся я ко второму, уставился глаза в глаза. Тот не отводил поначалу, сопел зло, но потом все же не выдержал.

— А ты, стало быть, что-то вроде их главного?

— Не. У нас главных нет. Сам себе каждый главный. Вольные мы. — Он кровавую слюну на пол сплюнул. — Это вы служилые. У вас там и боярин и царек. А мы. Мы люди простые. На дело идем, атамана выбираем, а как сделаем, разбегаться, кто да что.

— Ты Сидорку знаешь?

— Ну знаю.

— Так какой он к чертям царь? Если Сидорка?

— Это нам он Сидорка, а вам он царь, чудом спасшийся Димитрий Иванович. Вот так вот. — Оскалился побитый мной пленный.

Вот как значит.

— Значит спас вас царь? Сидевший вместе с вами? Так?

— Ну да.

— А чего он сидел тогда, коли сам спастись мог? — Я усмехнулся. — Не сходится.

— Ждал. Часу ждал.

— А я вот думаю, люди добрые его вытащили.

— Может и так.

Я наклонился над самым сговорчивым

— Скажешь, отпущу.

— Брешет! — Заорал побитый. Рванулся, хоть руки его и были связаны, налетел на пытавшегося что-то сказать, попытался укусить его за лицо. Ударил лбом в нос. Они оба повалились, завозились. Я откинул одного. Тут же подбежал Пантелей.

— Убью! Черти! — Взревел яростно, оплеухами отогнал одного от другого, растащил.

И тут в разговор вмешался третий, что схвачен был стрельцами.

— Я это, я скажу, го… — Он глазами забегал. — Государь. — Выдавил тихо. — Я вор простой, я с ними хоть и знаком, с этими двумя, но они — то душегубцы, а я — то вор, христом богом поверь, вор я, а людей не резал и сейчас не хотел. Но как отказаться-то? Как уйти? Либо меня, либо я.

— Рассказывай, как дело было.

— Кровь пущу! — Взревел из-за угла усмиряемый Пантелеем разбойник. — Кровь!

Тут же раздался звук очередной зуботычины.

— Молчи, тварь. — Грозно пригрозил богатырь. — Вякнешь, забью.

Сегодня он был излишне зол

Ну а этот, третий, который себя вором — то называл, заговорил.

— Сидели мы, приговора ждали. — Вздохнул. — Этих душегубов и меня, и еще человек шесть таких же горемык православных… — Он шмыгнул носом, а я подумал хрена себе горемыки, страна в Смуте живет, есть людям нечего, а эти воруют и режут всех, кто под руку попадется. У, упыри проклятые. Но слушал, не перебивал, нужно было разобраться. — Пришли казаки. Там у нас баба какая-то сидела. Плакала все. Мы — то к ней… — Он недобро улыбнулся. — Но она — то сидела отдельно, далеко, так раза два ее видели, когда мимо нас ее водили говорить. Знали, что сидит. Бабу — то оно запахом чуешь…

— Ближе к делу.

— А да, я это… Падок я…

— Ближе. — Процедил так, чтобы точно дать понять, еще слово мимо и я ему таких оплеух выдам, мало не покажется.

— Пришли казаки. Прошли, искали ее. Ну… Мы — то им и помогли, стало быть. Подсказали куда идти. Один сжалился, остановился, разговорился с нами. С собой звал. Но атаман ему оплеуху дал. Знал он из наших двоих, сказал веры таким как мы нет. Бабу забрали, красива была… — Я зыркнул на него зло. — А я что, красива, да. Ну и это, смеялись они стало быть над боярчиками, сидевшими подле нас.

— Боярчиками?

— Ну там какие-то из ваших, такие все злые, да больно о себе славные. Вроде князья даже. Хотя, какие князья, если с душегубами сидят? — Он криво усмехнулся. — Князья — то по царским палатам сиживают, мед пьют и осетрину жрут, суки… — У него слюна потекла от одного упоминания такой сытной еды, от чего он аж зачавкал.

— Дальше.

— А… Так. Ну и мы это, упросили казака ключ того. Нам дать. Он сжалился. Они ушли, а мы вышли и… — Он усмехнулся, глянул на двух растащенных своих подельников.

— Молчи пес! — Заорал избитый и удерживаемый Пантелеем.

— А чо тут молчать — то? — Рассмеялся вор.

— А! Да я их! Я этих всех боярчиков и порезал! — Взревел избитый. — Кого я, кого остальные мы. И он. Этот трепло, он тоже резал, рвал, кровь пил! Упырь!

— Брешешь! Сука! Я честный вор! Я людей не режу!

— Тихо! — Я пресек разгорающийся конфликт. Говорить с этими представителями разбойничьего люда было не легко. Прямо отвратительными они мне казались. Но Смута и не до такого доводит.

Информация конечно полезная, но бестолковая. Сами сбежали и решили на меня напасть, на кой черт?

— Сами значит сбежали?

— Ну, так. Да. — Улыбнулся вор.

— И на меня, небось, тоже сами?

— Сами? Нет. — Он расплылся еще больше в улыбке. — Только… только если скажу, это… Перед смертью пожрать дадут и бабу бы, ой… Любую. Согреться бы ее теплом.

— Пожрать да, бабу нет. — Отрезал я. — Говори.

— Эх… — Он тяжело вздохнул. — Да что, ну вышли мы с этим, как его, Сидоркой — то разговорились. Он нам про Деметриуса все рассказал. Царем представился, ну мы и… — Он пожал плечами. — Мы к Тимошке Болтуну пошли.

— Это кто? — Вскинул я бровь. — Подельник?

— О, это человек важный. За ним люд стоит псковский.

— Кудекуша знаешь? — Решил я упростить задачу.

Вор уставился на меня с удивлением, задумался на миг.

— А… А! — Выкрикнул. — Так это одно лицо. У нас он это Болтун, Трепец, а у вас, по-вашему, Тимофей Кудекуша. Да.

Вот кое-что вставало на свои места.

— Где живет покажешь. — Я не вкладывал вопрос в эту фразу. Этот человек покажет мне где живет этот черт, и мы его быстренько словим.

— Не, без бабы не покажу. — Оскалился вор.

Глава 13

Я скрипнул зубами сдерживая порыв ярости. Выбить бы этому вору оставшиеся зубы, чтобы посговорчивее был, но может есть какой-то иной вариант быстрее и проще? И он, конечно, нашелся.

— Да пол Пскова знает, государь наш. — Подал голос Луговской.

Я усмехнулся и с чувством некоторого удовлетворения отвесил наглому черту, возжелавшему за общеизвестное, затрещину, повернулся к дьяку.

— Так. А взять его сможете или моих людей посылать?

Лицо мое видимо говорило само за себя, да и ситуация несколько способствовала тому, чтобы псковские люди нервничали.

— Так это, государь наш, не казни, мы же это. Чернь. Он, как есть. Людей пошлем, как бы чего не вышло, они же черт их поймет, слобода между торгом и сходнями, там всяк народ живет.

— Боитесь?

— Так ежели бунт какой будет, это же сколько крови.

Бунт. Я задумался. Получается, убить меня, провозгласить воровского царя, а дальше что? Шведов же над ними нет. Со шведами я сговорился, как они из этой ситуации выходить — то будут? Или думают, если меня нет, то переменится все? Бутурлина выпустят, Густав Адольф воспрянет духом. Хотя. Нет. Он тут вообще не причем, юнец конечно кое-что смыслит, но точно он не в курсе всех этих дел. Он вел войско, на этом все. Остальное затевалось людьми гораздо более высокими и значимыми. Есть ли в войске помимо Лоренца Биугге еще человек, могущий изменить ход кампании?