Фронтовая бригада «Огонёк» 1942. Часть 2 (СИ). Страница 12

— За жену я не так беспокоюсь, как за дочек, — Иосиф Самуилович прикоснулся пальцами к фотографиям дочерей. — Ева и Ривка… Ребекка старшая. Каждый день жалею, что дочки в меня пошли. Внешность такая, что любой нацист, увидев их, сразу стойку сделает. А в Минске сейчас… — и он замер, глядя куда-то в пустоту. — Как-то слышал, что человек много шутит, когда ему самому очень плохо…

Я подошел к нему, положил руку на плечо и не смог придумать слов, чтобы поддержать. Что делали фашисты с евреями на захваченных территориях, я знал лучше него. До Москвы долетали слухи о зверствах фашистов, но я-то знал точно, смотрел документальные фильмы о концлагерях, читал дневники, воспоминания, работы историков.

Нужные слова неожиданно нашла Зинаида Ованесовна.

— Ты не верь что погибли! — воскликнула она. — Я не верила, что Ашотик сгорел в самолете, что разбился, не верила. И он жив! Потому что я верила, что он жив! И ты верь! Так верь, как если бы мир был, они просто в гостях, и с ними ничего плохого случиться не может. Так верь, как если б не было войны!

— Зинаида Ованесовна! Вы гений! — я подбежал к кровати, рванул кофр с аккордеоном. — Я спою, вы слушайте. Выучим новую песню? Но она для женского голоса, и вообще — женская песня.

Я заиграл. Иосиф Самуилович спросил:

— Скрипку брать?

— Лучше нотный лист сразу, — попросил его и запел:

— Еще до встречи вышла нам с тобой разлука, и все же о тебе я вижу сны. Ну разве мы прожили б друг без друга, мой милый, если б не было войны.

Я прекратил играть, продиктовал первый куплет, певица записала слова.

— Душевная песня, только грустная, — заметила она, вздыхая.

— Зато под настроение, я сейчас под угрозой расстрела веселое ничего ни спеть, ни сыграть не смогу, — и дядя Ёся, бросив еще один взгляд на фотографии своих близких, закрыл альбом. — Продолжай, Коля. Эт этой песни душа плачет, и будто легче становится.

— Наверно я до срока стала старой, да только в этом нет твоей вины. Какой бы мы красивой были парой, мой милый, если б не было войны. Мой милый, если б не было войны…

Открылась дверь, в комнату вошел Вацлав. Он прислонился к косяку и сделал жест рукой, тихо сказав:

— Не обращайте внимания.

— И снова ты протягиваешь руки, зовешь из невозвратной стороны, уже бы мы с тобой сыграли свадьбу, мой милый, если б не было войны. Мой милый, если бы не было войны.

Я не сводил глаз с лица Капусты. Он сегодня был каким-то другим. Вместо обычной унылой мины на его лице читалась растерянность и, одновременно с этим, решимость. В руках он мял какую-то бумагу.

— Никто калитку стуком не тревожит, и глохну я от этой тишины. Ты б старше стал, я стала бы моложе, мой милый, если б не было войны. Мой милый, если б не было войны…

Я поставил аккордеон на пол и повернулся к Вацаву.

— Что случилось? — прямо спросил его.

Он отлепился от косяка, прошел к столу, тяжело опустился на стул.

— Вацек, не делай нам интригу, — Иосиф Самуилович снова надел маску записного одессита, — говори таки, зачем ты не просто унылй сегодня, а таки решительно унылый?

— Зое похоронка пришла, — глухим голосом произнес Вацлав. — И письмо от командира авиаполка. Её Серега Иванов в первом же бою погиб. Пишет, что кончились боеприпасы и он пошел на таран. Сам погиб, но не дал отбомбиться юнкерсу.

Зинаида Ованесовна охнула, побледнела, но тут же вскочила и засуетилась, начала собираться.

— Я сейчас к ней, как же она одна? Да успокоить надо, поддержать…

— Сядьте, — жестко сказал Капуста.

Так жестко, что Зинаида Ованесовна невольно выполнила команду.

— Я не отдал ей похоронку. И говорить ничего не стал. Нельзя ей сейчас волноваться, не перенесет горя, а рожать ей еще рано, — Капуста разгладил бланк похоронки, сложил его вчетверо, протянул мне. — Извещение по форме номер четыре, — пробормотал он. — Николай, как командира прошу, сохрани у себя. И письмо командира полка тоже. Не хочу оставлять даже самой маленькой лазейки для случайности: если буду держать дома, рано или поздно может найти. А порвать не могу, не имею морального права.

Я бережно взял со стола бумаги и тихо попросил дядю Ёсю:

— Иосиф Самуилович, положите в свой фотоальбом, за обложку. Думаю, лучше места для таких бумаг не найти.

Настройщик снял красивую кожаную обложку, спрятал бумаги и осторожно натянул снова.

— Бедный Серега, — прошептала певица. — Бедная Зоенька. Она же письма от него будет ждать…

Глава 7

«Серегино» письмо Зоя читала нам в общей гостиной трехкомнатной квартиры в доме, который в будущем станут назвать «сталинкой». Дом строился для работников Наркомфина, и получить в нем квартиру было чудом, но Корзунов — тот еще «волшебник», не знаю уж как, но ордер Капусте выписали именно сюда. Навинский бульвар, дом номер двадцать пять. Приехали всей командой, Михалыч тоже поднялся, не стал по своему обыкновению, отсиживаться в автобусе.

Увидев нас на пороге, Зоя просияла:

— Ой, как хорошо, что вы пришли! Я так соскучилась!

Она, было, хотела обнять Зинаиду Ованесовну, но замерла, прислушавшись к себе.

— Толкается… — прошептала она и улыбнулась — светло, спокойно.

Дядя Ёся приложил ладонь к её животу и тоже расцвел:

— Футболист родится! — воскликнул он.

— Ага, футболистка, — кисло усмехнувшись, прокомментировал Лева Зайцев.

Он вышел в прихожую с ребятишками: старший, Сашка, сидел у него на плечах, а младшего — годовалого Сережу — он держал подмышкой.

— О, Левка, а ты тут, как понимаю, от мамы прячешься? — хохотнул Михалыч.

— От меня не спрячешься, — услышали с лестничной площадки недовольный голос. — Зоя, что гостей на пороге держишь? Приглашай в квартиру.

Мы заторопились разуться и отойти, пропуская Амалию. Увидев её, младший захлопал в ладоши и громко крикнул:

— Бозюр!

— Бонжюр, Серж, бон-жюр, — четко, по слогам, произнесла Амалия. — Зоя, у мальчиков урок музыки, ты пока займи гостей. Кстати, я договорилась, надо будет пианино поднять на ваш этаж, — и она в упор посмотрела на Михалыча. — Где ваш сильный парень?

— В больнице. Ранение, — коротко ответил Михалыч. — Но с пианино поможем, — пообещал он, не заметив, как Зоя закатила глаза.

— А урок музыки мы сейчас проведем, — я рассмеялся: арфистка умудряется и здесь «достать» всех. — Ну-ка, Лева, мы без инструментов, давай на гармошке Вацлава подыграй?

И я шепнул ему на ухо название песни. Лева усмехнулся, снял с плеч Сашу, усадил на диван рядом со мной, Сережу сунул дяде Ёсе. Зайцев чувствовал себя в квартире Капусты и Зои как дома, он открыл желтый шифоньер, достал с нижней полки гармошку и заиграл. Я начал петь:

— Коричневая пуговка лежала на дороге, никто не замечал её в коричневой пыли. Но мимо по дороге прошли босые ноги, босые, загорелые протопали, прошли…

— Какое дурновкусие, — скривилась Амалия и обратилась к Зое и Зинаиде:

— Пойдемте на кухню, приготовим чай, — она глянула на большие настенные часы с гирьками, — и детей уже кормить пора, — и она посмотрела на ребятишек, потом на Леву, явно включив его в свой «список нуждающихся в строгом режиме».

Зайцев закатил глаза, тряхнул головой так, что черные кудри встали дыбом.

— Нигде от неё не спрячешься, — тихо проворчал он, не прекращая играть.

Гармошка звучала задорно, настроение было тоже отличным.

— Ребята шли гурьбою из дальнего поселка, последним шел Алешка и больше всех пылил, — ко мне присоединился Иосиф Самуилович, дальше пели дуэтом:

— Случайно иль нарочно, того не знаю точно, на пуговку, на пуговку, Алешка наступил.

Любимая песня, с детства. Я пел её в школе, ребенком, пел, когда стал взрослым, на концертах для детей. Сколько поколений выросли с этой простенькой песенкой?..

— «А пуговка не наша!» — вскричали все ребята. «И буквы не по-русски написаны на ней!» К начальнику заставы бегут-спешат ребята, к начальнику, к начальнику скорей, скорей, скорей!