Фронтовая бригада «Огонёк» 1942. Часть 2 (СИ). Страница 11

— Для вас, дорогие дети, я спою песню на стихи Антона Пришельца, — сказал я в микрофон и запел песню, которая впервые прозвучит только в сорок седьмом году. — У дороги чибис, у дороги чибис, он кричит, волнуется, чудак: «Ах, скажите, чьи вы и зачем идете вы сюда? Ах, скажите чьи вы, ах, скажите, чьи вы и зачем идете вы сюда?»…

В сценарии песни были совсем другие. Не надо было исполнить «Катюшу» и еще несколько «взрослых» песен. Но я не смог этого сделать, мне просто хотелось, чтобы у детей, приславших эти письма, да и не только у них, появилось хоть что-то светлое, радостное. Хотелось и им, и себе напомнить, что детство должно быть другим.

— Не кричи крылатый, не тревожься зря ты, не войдем мы в твой зеленый сад. Видишь, мы, ребята, мы друзья пернатых, мы твоих не тронем чибисят. И твоих, твоих, не тронем чибисят!

Диктор сделал страшные глаза и ткнул пальцем в сценарий. Пожав плечами, я продолжил петь:

— Небо голубое, луг шумит травою, ты тропу любую выбирай. Это нам с тобою, всем нам дорогое, это наш, родной, любимый край. Это нам с тобою, все нам дорогое, это наш, родной, любимый край!

Я знал, что такая вот «самодеятельность» рано или поздно выйдет мне боком, но сознательно игнорировал режиссера в комнате за стеклом, который сначала покрутил у виска пальцем, потом приложил руки к шее и высунул язык, показывая этой пантомимой, что он со мной сделает. Я закрыл глаза и допел песню:

— И когда цветет он, и когда зовет он, мы уходим в дальние пути. По степным широтам, через речку бродом всю страну нам хочется пройти. По степным широтам, через речку бродом всю страну нам хочется пройти!

— А вот письмо Шуры Хоменко из Ишима, — сказал диктор, когда смолкли звуки аккордеона. — «Мне рассказали о письме Ады Занегиной и я внес все свои сбережения — сто рублей и сдал на четыреста рублей облигаций на постройку танка „Малютка“. Мой товарищ Витя Тынянов вносит двадцать рублей. Пусть наши папы громят фашистов танками, построенными на наши сбережения».

Снова моя очередь, и я, проигнорировав сердитый взгляд режиссера, запел:

— Если ты с мечтой расстался, если вдруг один остался, или день твой не задался с утра, в жизни важно научиться на добро переключиться если вдруг с тобой случится беда. И я придумал отличное средство — я картину рисую из детства…

Уже даже не знаю, для кого запел именно эту песню: для детей, для взрослых слушателей или для себя?..

— И я придумал отличное средство — я картину рисую из детства… Слева мама, справа папа, и я славный такой, босиком иду по лужам, улыбаясь прохожим, мне всего четыре года, карамель за щекой, и я сам на карамельку похожий!

Я пел песню известного барда Виктора Третьякова, «на ходу», что говорится, заменяя сленговые выражения, такие, как «классный». Сейчас они не в ходу, не поймут.

— Чтоб забыть про огорченья, жизнь представь, как приключенья, ну, а хочешь, по теченью плыви, — тут диктор быстро что-то черкнул карандашом и положил передо мной тетрадный лист.

«Ты что творишь!!! Придерживайся сценария!!! Могут быть неприятности!!!», — написал он, по-товарищески предупреждая меня. Но я улыбнулся, чувствуя что именно сейчас я полностью прав.

— Ла просто плюнь на неудачи, в жизни так или иначе все зависит от раздачи любви. А еще есть надежное средство — вспоминай беззаботное детство…

Но следующие слова диктора плохо вязались с настроением песни:

— Дети, у которых нет сбережений, стараются помочь по-другому. Например, дети детского сада совхоза «Ново-Уральский» подготовили концерт и перечислили оплату за него — двадцать рублей на спецсчет в Омском отделении Госбанка. Так, всем детским миром была собрана далеко недетская сумма, которую Омские власти перечислили в Фонд Обороны. Товарищ Сталин ответил Омским школьникам письмом: «Прошу передать дошкольникам города Омска, собравшим на строительство танка „Малютка“ сто шестьдесят тысяч восемьсот восемьдесят шесть рублей, мой горячий привет и благодарность Красной Армии». Верховный главнокомандующий Советского Союза Иосиф Сталин.

После письма Сталина, в любом случае, нужно было спеть что-то серьёзное. Меня порадовало, что в сценарии стояла песня «С чего начинается родина», которую я исполнял двадцать третьего февраля на даче Сталина.

Когда я спел песню, диктор продолжил:

— Пионеры подхватили инициативу. Они собирают металлолом и макулатуру и передают вырученные средства в фонд Красной Армии. Наши пионеры, наравне со взрослыми, работают на стройках, на колхозных полях, стоят у станков.

И здесь я, наконец, последовал предупреждениям, спел то, что было заявлено в сценарии:

— Взвейтесь кострами синие ночи! Мы — пионеры, дети рабочих. Близится эра светлых годов. Клич пионера: «Всегда будь готов!»

Я пел и словно видел себя в своем собственном пионерском детства: пионерский лагерь, костер, искры над огнем завиваются жгутом и летят в небо. Картошка, запеченная в этом же костре обжигает руки, её перекидываешь с ладони на ладонь, дуешь на неё, потом счищаешь с одного бока и — нет сил ждать, пока остынет! Руки в саже, напротив друзья, тоже с перемазанными лицами и счастливыми глазами. У нас было самое счастливое детство, и та картошка — самая вкусная еда. Я едва не сбился, невольно вспомнилась еще одна пионерская песня: «Ах ты, милая картошка, пионеров идеал»…

После программы меня почти придавила к стене одышливая редакторша.

— Товарищ Шестаков, что вы себе позволяете? — прошипела она в самое ухо. — Почему вы отошли от утвержденного сценария? Вы же меня под монастырь подведете. Я буду вынуждена сообщить об этом куда следует.

— Сообщайте, — я отодвинул её от себя, — жалобой больше, жалобой меньше — какая разница?

— Надо же, какой смелый выискался, — она покачала головой. — Все-таки, впредь будьте поаккуратнее.

Вернувшись в общежитие, я никого не застал. Иосиф Самуилович с Зинаидой Ованесовной сегодня должны были передать деньги на постройку самолета в фонд Красной Армии и еще не вернулись. У Вовы дежурил Лева Зайцев.

На столе лежала пайка ржаного хлеба, не чистого — с припеком. Поднес к лицу, понюхал — аромат невероятный! Посолил, налил в ложку растительного масла, размазал по хлебу, откусил. Вкусно. В детстве так же, залетишь домой, схватишь из хлебницы кусок и с солью…

Нормально ужинали уже вместе со всеми. Зинаида Ованесовна не умолкала ни на минуту и темой разговора, конечно же, был Ашотик и самолет для него.

— Ой-вэй, мамочка таки купила ребенку игрушку, — съязвил Иосиф Самуиловчи.

— Не смешно, дядь Ёсь, — одернул его. — Не игрушку, а оружие для того, чтобы бить фашиста.

— Ой, понял, понял, умолкаю, — настройщик приложил ладони к лицу, закрыв рот.

— Дядь Ёсь, все хочу спросить вас… Ответите? — и с ожиданием посмотрел ему в глаза.

— Таки сначала задай вопрос, а потом я спрошу, почему на него нельзя ответить, — как всегда путано произнес он.

— Вы же очень грамотно и красиво говорите — в официальных заведениях. Почему когда вы рядом со своими, то сразу начинаете болтать со скоростью сто слов в минуту и с таким одесским колоритом, что получается просто карикатурно? У меня возникает ощущение, что я не разговариваю с вами, а слушаю передачу «Юмор с Привоза».

— Такую передачу следовало бы сделать, — Иосиф Самуилович вздохнул, отложил ложку.

Потешное выражение сползло с его лица и он стал каким-то очень серьезным, в глазах появилась боль — застарелая, тупая, постоянная. Н молча встал из-за стола, прошел к кровати и долго что-то искал в своих вещах. Вернулся с небольшим альбомом для фотографий. Сдвинул в сторону миски, положил альбом и открыл на последней странице.

— Моя жена, — он осторожно погладил фотографическую карточку подушечкой пальца. — Фирочка… Эсфирь Наумовна…

Жена Иосифа Самуиловича была очень красивой женщиной и совсем не походила на еврейку. В молодости была природной блондинкой — у евреев такое бывает. Глаза светлые, скорее всего, голубые или серые. Черты лица тонкие, точеные. А вот дочери оказались похожими на дядю Ёсю — обе копия отца.