Уездные тайны или провинциальный детектив (СИ). Страница 9

– Оленька, – сказала она. – У меня ведь никого, считай, и нет, кроме тебя да Лёшеньки.

Всего одна фраза. Ничего особенно красивого. Никаких громких признаний. Наверное, поэтому она так сильно и взяла за душу.

Я закрыла глаза. Потому что, если бы посмотрела на неё в ту минуту, могла бы не выдержать. А мне нельзя было ни расплакаться, ни признаться, ни сорваться. Мне вообще теперь, кажется, много чего было нельзя.

Когда открыла глаза снова, в комнате было тихо. Ираида Степановна сидела рядом с вязаньем в руках, но не вязала – просто держала спицы, иногда поглядывая на меня поверх очков. Где-то за стеной тихо стучала посуда. На дворе лаяла собака.

Дом жил своей обычной жизнью, будто ничего невозможного не произошло.

Повернула голову к умывальному столику. Там, над раковиной, на полке, находилось маленькое овальное зеркало в потемневшей раме.

Я смотрела на него, наверное, слишком долго, потому что тётка проследила мой взгляд.

– Причесаться хочешь? – спросила она. – Не надо пока, после. Матрёнка потом поможет.

– Нет, – быстро сказала я. – Просто…

Но она уже встала, взяла зеркало и, подойдя, протянула мне.

– На, если хочешь. Только не пугайся, после болезни ты очень осунулась.

Если бы дело было только в этом…

Я взяла зеркало обеими руками и несколько секунд просто держала его, не решаясь поднять. У меня было странное ощущение, будто за этой тонкой стеклянной поверхностью находится не отражение, а приговор. Потом я всё-таки поднесла его к лицу.

На меня смотрела молодая женщина. Нет, даже не женщина – девушка. Очень бледная, с большими серыми глазами, сейчас потемневшими от болезни и потрясения. Лицо вытянутое, тонкое, с мягкой линией подбородка. Русые с пеплом волосы сейчас спутаны и убраны небрежно. У виска прилипла тонкая прядь. Высокий лоб, прямой нос. Небольшой рот. Под глазами – тени. И в целом, если не знать, что смотришь в чужое лицо, можно было бы сказать: миловидная, воспитанная, немного строгая барышня из хорошей семьи.

Я смотрела – и не узнавала ни одной черты. Совсем. Не было ничего от меня прежней. Ни формы лица, ни взгляда. Даже выражение в зеркале было каким-то чужим – не потому, что оно принадлежало Ольге, а потому, что ни единой частью не напоминало меня прежнюю.

У меня задрожали руки, и я опустила зеркало на колени.

– Ольга? – встревоженно позвала тётка.

– Всё хорошо, – сказала я и сама услышала, как неправдоподобно это звучит.

Но больше ничего не добавила. Потому что совершенно ясно поняла: прежняя Ирина Миронова, одна из лучших судмедэкспертов Москвы, с её привычками, морщинкой у губ, шрамом на ладони, собственной квартирой, матерью, лабораторией, делом Карташова и недопитым кофе в бумажном стакане, исчезла.

А вместо неё сейчас имеется только Ольга Алексеевна Васильчикова. И если я хочу выжить, мне нужно как можно быстрее научиться ею быть.

А ещё мать… оставшаяся там. Как она теперь? Как переживёт произошедшее?

Сердце болезненно сжалось, но… я старательно гнала от себя эти мысли.

Глава 5

Я просыпаюсь в этой комнате уже четвёртый день… или пятый, если считать тот первый, когда я выползла из подклета, напугав Матрёнку, и меня уложили в постель. И всякий раз в первые секунды испытываю раздражение: получается, мне не снилась эта белёная печь, не снились тяжёлые шторы, не снилась тишина дома, в котором все ходят осторожно и разговаривают вполголоса возле двери больной. И… я не сошла с ума… А зря...

Я действительно находилась здесь. В этом доме, в этом времени… и в этом теле.

И хуже всего было даже не то, что я просыпалась Ольгой Алексеевной Васильчиковой, учительницей словесности двадцати четырёх лет от роду. А то, что миру вокруг не было до этого ни малейшего дела. Он не дрогнул, не дал трещину, не предложил объяснений. Он просто продолжал существовать так, словно так и надо: скрипели половицы, кипел на кухне самовар, Фёкла – или в просторечии Феня – ворчала на медлительность Матрёнки, а тётушка Ираида по утрам читала молитвы перед иконами, как, вероятно, делала это месяц, год или даже десять лет назад.

Мир был цел, рассыпалась почему-то только я.

Утро выдалось серым, сырым, с тем особым апрельским светом, который не освещает комнату, а словно просачивается в неё сквозь мокрую ткань. За окном капало. Из трубы соседнего дома вился дым. На голых ветвях в палисаднике сидели воробьи, взъерошенные и до смешного деловитые.

Я лежала на спине, глядя в потолок, и уже не знаю по какому разу перебирала то немногое, что уже знала о себе – нет, не о себе, об Ольге. Словно вчитываясь в анкетные данные.

Ольга Алексеевна Васильчикова. Двадцать четыре года. Дочь Алексея Степановича Васильчикова, тобольского чиновника. Выпускница Мариинской женской гимназии города Санкт-Петербурга. Учительница русского языка и словесности в рязанской женской гимназии. Мать умерла шесть лет назад. Живёт с тёткой, Ираидой Степановной, сестрой отца. Денег мало. Болела тяжело, с горячкой, почти умерла, была признана мёртвой и отнесена в подклеть.

Вот этот последний пункт мне нравился больше всего. Он придавал моей новоиспечённой биографии тот самый готический душок, который я всегда терпеть не могла – ни в романах, ни, тем более, в жизни.

Я подняла руку. Маленькая, бледная, с длинными пальцами. Уже немного окрепшая, но всё ещё слишком тонкая. На подушке рассыпались русые волосы, непривычно тяжёлые.

Человеку вообще трудно жить без тела, которое он знает наизусть. Мы редко об этом думаем, пока тело не подводит нас или… не исчезает. Моё прежнее знало, как держать скальпель, как надевать перчатки на ходу, как красить губы не глядя в зеркало, как не спать тридцать часов и всё ещё оставаться работоспособным. Это тело ничего подобного не знало. Оно было молодое, слабое после болезни, с быстро устающими руками, с другой походкой и даже с другой температурой кожи. Я до сих пор вздрагивала, когда подносила ладонь к лицу и чувствовала не свои черты.

В дверь тихо постучали, и, не дожидаясь ответа, вошла Ираида Степановна. Она принесла на подносе чай, кусочек подсушенного хлеба и маленькую миску с овсяной кашей, сваренной жидко, почти как для ребёнка… или старика. Тётушка вновь была одета в тёмное домашнее платье, на плечах – шерстяная шаль. Кажется, из одежды у неё имелось только тёмное.

Сегодня лицо её выглядело лучше, чем в первые дни, но усталость всё равно лежала на нём прозрачной серой вуалью. Эти несколько недель едва не убили не только племянницу.

– Проснулась? – спросила она шёпотом, хотя во всём доме давно уже никто не спал.

– Да, тётушка.

Я уже научилась произносить это слово без внутренней запинки. Не потому, что привыкла, а потому, что выживание быстро обучает.

Она поставила поднос на столик и подошла поправить занавеску, словно ей был жизненно необходим именно такой порядок движения: сначала завтрак, потом свет, потом взгляд на больную.

– Ночью кашля не было, – сказала она скорее себе, чем мне. – И лоб нынче прохладный. Это уже лучше. Сегодня, бог даст, доктор тоже так скажет.

Доктор Бырдин, Платон Аристархович, с некоторых пор сделался почти постоянным посетителем. Приходил он то утром, то к полудню, важно усаживался, шумно дышал, щупал мне лоб и пульс, мрачно слушал грудную клетку и каждый раз вид имел одновременно виноватый и обиженный. Как человек, которого жизнь выставила на посмешище, а он с этим не согласен.

В первый же день, когда я почти постоянно бодрствовала, поняла почему.

Фёкла, думая, что я сплю, не очень тихим, но чрезвычайно выразительным тоном выговаривала на кухне Матрёнке:

– А я тебе что говорила? Рано, рано барышню в подклеть-то! А он – сердечко, говорит, не чую, дыханья, говорит, нет. Платон Аристархович, поди ж ты. Чуть живого человека не схоронили. Слава господу, что хоть отпеть не успели.

На что Матрёнка, как всякий человек, однажды увидевший мертвеца, который внезапно восстал, отвечала ещё тише и испуганнее: