Уездные тайны или провинциальный детектив (СИ). Страница 10

– Да нешто я виновата? Мне велено было позвать мужиков-то…

И дальше следовал обмен шёпотом и вздохами, после которого я сделала два вывода: во-первых, Бырдин действительно посчитал Ольгу мёртвой; во-вторых, теперь он, вероятно, намерен искупить это рвением и бесплатными визитами до самой Троицы.

– Я могу сесть сама, – сказала я, когда Ираида Степановна придвинула подушки.

– Только не резко.

Она всегда говорила это одним и тем же тоном – будто тело сие было не взрослым, а горячечным ребёнком, способным рассыпаться от одного лишнего движения.

Села, голова уже не кружилась так страшно, как в первые дни, но слабость оставалась. Тело не обманывало: Ольга болела долго и тяжело. Иногда мне казалось, что остатки этой болезни до сих пор живут во мне – где-то в мышцах, в дыхании – и не подозревают, что хозяйка у этого тела сменилась.

Я взяла ложку. Каша была пресной, чуть подгоревшей снизу, но горячей. Каждый раз, когда я ела здесь что-нибудь – бульон, кашу, чёрный хлеб с маслом, – меня почему-то особенно сильно прошибало ощущение реальности происходящего. Галлюцинация могла придумать тряпку на лице, подклеть, чужое тело, служанку с корытцем. Но она не стала бы так добросовестно варить овсянку, которую чуть-чуть не довели до ума, но умудрились прижарить.

Ираида Степановна села к окну с шитьём. Она шила много. Чинила, подрубала, укрепляла, перешивала. Мне уже довольно скоро стало ясно, что в этом доме ничего не выбрасывают просто потому, что оно состарилось. Здесь вещи живут до последнего. Почти как люди.

– Тётушка, – спросила после нескольких ложек, – а… у меня есть книги? Тетради? Что-нибудь из гимназии?

Она подняла голову.

– Разумеется, есть. И книги, и конспекты, и проверочные тетради. Ты же сама велела сложить их у себя в столе ещё перед Масленицей, когда начала на учениц сердиться. Говорила, что от их ошибок у тебя руки опускаются.

Прекрасно. Значит, характер у настоящей Ольги был. Уже приятно.

– Мне хотелось бы потом… посмотреть.

Ираида Степановна отложила шитьё.

– Не рано ли? Платон Аристархович сказал не утруждать голову.

– Я не собираюсь читать до ночи. Просто… увидеть… свои вещи. Мне от этого спокойнее.

Это была чистая правда. Мне необходимо было добраться до Ольгиной жизни – через книги, записи, письма, бумаги, любые следы личности. Не от любопытства уже. От отчаянной необходимости понять, кто она была и насколько заметно я от неё отличаюсь.

Тётушка поколебалась.

– После завтрака. Только недолго. И сидя. И, если почувствуешь слабость, сразу ляжешь.

– Да, – рьяно пообещала я.

Она вздохнула, как человек, заранее знающий, что пациентка будет обещать много, а исполнять...

Чуть позже, когда миска опустела, Матрёнка принесла тёплую воду для умывания – и так старательно отводила глаза, лишь бы не встретиться со мной взглядом, что мне стало даже немного обидно. Видно, в её картине мира я всё ещё оставалась существом сомнительным: снаружи барышня как барышня, а что там внутри – поди знай. И, по правде говоря, она не так уж далеко ушла от истины.

– Матрёна, – тихо позвала я, пока она возилась с полотенцем.

Девушка вздрогнула так, будто её окликнули из преисподней.

– Что прикажете, барышня? – прочищала она.

– Не дрожи... Я не кусаюсь… – Это вырвалось само, и она уставилась на меня с таким испугом, что пришлось смягчить голос. – Мне нужен будет ключ от письменного стола.

– Так он… это… в верхнем ящике, – пробормотала девушка. – Вы завсегда там держали.

– Спасибо, – произнесла с улыбкой. Надеюсь, она не напоминала оскал.

Её взгляд метнулся к тётушке, потом ко мне. В глазах мелькнуло нечто вроде изумлённого облегчения: барышня спросила о привычной вещи, значит, не совсем уж… с того света.

Когда мне наконец разрешили встать с постели, выяснилось, что даже расстояние от кровати до окна – это маленькая военная операция. Ноги вроде бы слушались, но после нескольких шагов начинали дрожать, и приходилось делать вид, будто я просто решила полюбоваться видом. Ираида Степановна закутала меня в тёплый капот – именно так она называла этот длинный домашний халат, – и в нём я чувствовала себя актрисой, которую без репетиции выпустили на сцену в чужом костюме. Даже мягкие туфли не давали забыть, что тело теперь другое: ступни у Ольги были меньше моих, шаг короче, да и двигалась она, совсем не так, как привыкла я.

Я остановилась у стола. Он стоял возле окна, не новый, но добротный, с выдвижными ящиками и потемневшей столешницей. На краю лежала стопка книг, перевязанная лентой. Чернильница, песочница, несколько перьев, аккуратная подставка для писем. Всё разложено по порядку.

Ключ и правда нашёлся в верхнем ящике. Я вставила его в замочную скважину, повернула – и испытала чувство, которое, наверное, испытывает следователь, вскрывая чужой личный шкафчик… без ордера. Только в моём случае санкцией служило то обстоятельство, что шкафчик принадлежал телу, в котором теперь жила… я.

В верхнем ящике лежали тетради, аккуратные связки, перевязанные тесёмкой. Одни тонкие, другие потолще. На нескольких сверху были надписи мелким, чётким почерком: «III классъ. Сочиненія», «V классъ. Диктанты», «Собственныя замѣтки». На одной – просто «Черновики».

Я взяла первую попавшуюся. Почерк у Ольги был красивый. Не нарочитый, а именно ясный. Буквы шли ровно, с тем старомодным достоинством, которое дети двадцать первого века обычно приобретают только на уроках каллиграфии… за деньги.

Открыла тетрадь посередине и сразу уткнулась в обилие ятей (ѣ), ижеи (i) и фит (ѳ)… который сейчас употребляли вместо привычного нам ферта (ф). И постоянных твёрдых знаков в концах слов. Дореволюционную орфографию я, конечно, смогла бы читать – не за печкой же выросла, пойму по смыслу, – но читать одно, а писать и тем более преподавать – совсем другое.

В чужих ученических диктантах красным карандашом были выведены исправления. Где-то подчёркнута ошибка, где-то на полях короткое: «небрежно», «повторить правило». Всё это принадлежало человеку, для которого такая орфография была естественной, как дыхание.

В другой тетради оказались конспекты по литературе, в третьей – планы уроков. И чем дальше я листала, тем сильнее мне хотелось сесть обратно на кровать и закрыть лицо руками. Потому что я не просто была другой женщиной. Я была другой женщиной в профессии, которой не владела.

Настоящая Ольга писала так, как люди, привыкшие к этому алфавиту с детства.

На полях встречались французские фразы – короткие, бытовые, видимо, цитаты или напоминания. В одной из книг я нашла карандашную запись на латыни, в другой – греческое слово, выведенное, правда, неуверенно, но всё же узнаваемо.

Я не знала французского настолько, чтобы преподавать его хотя бы коту, не говоря уже о барышнях из гимназии. Латынь помнила разве что медицинскую, и то в совершенно не том объёме. Греческий для меня существовал в виде терминов на банках с анатомическими препаратами и древнегреческих корней, которыми развлекались филологи.

Меня прошиб холодный пот.

Гимназия… Ученицы… Уроки… Попечительский совет. Если меня выпустят отсюда, и я попробую просто вернуться в класс, это будет не работа – казнь с элементами фарса.

– Оленька? – окликнули меня из-за спины.

Я дёрнулась так резко, что тетрадь скользнула по пальцам и едва не упала на пол. Пришлось вцепиться в неё обеими руками. В дверях стояла Ираида Степановна.

– Да что с тобой? – тётушка шагнула в комнату, придерживая ладонью край шали.

– Ничего… – я слишком поспешно отвела взгляд и потёрла висок, где уже неприятно пульсировало. – Просто голова опять разболелась.

Ираида Степановна подошла ближе, заглянула мне через плечо и, увидев раскрытую тетрадь, устало выдохнула.

– Ну вот, – пробормотала она, качнув головой. – Так и знала. Рано тебе ещё за это приниматься, Оленька. Совсем рано.

Тётушка протянула руку к тетради, но я невольно накрыла ту ладонью.