Гувернантка. Личная тайна его превосходительства. Том 2 (СИ). Страница 30

— Папеньку? — её глаза блеснули.

— Подойдёт и папенька.

Моя воспитанница тяжко вздохнула, вошла в комнату, остановилась и присела.

Естественно, не идеально, но несравнимо с первым разом.

— Вот, — Иван Андреевич переложил трость в другую руку. — Это уже барышня Строганова, а не перепуганная воспитанница, которая первый раз вошла в залу. Запомните ощущение и никогда не забывайте.

У Даши вспыхнули глаза. Весь вид девочки кричал о том, что накопленная в груди обида на Брагина превратилась в полезное соревновательное упрямство.

Весь её вид — от выбившихся из причёски прядок до покрасневших кончиков пальцев говорил: «Я ещё вам покажу на что способна!»

— Теперь шаг, — продолжил Брагин. — Обыкновенный. Потом под музыку. А перед музыкой — осанка.

Он обошёл Дашу сбоку. Трость снова не коснулась её, но очертила линию от макушки до пяток.

— Подбородка не задирать, вы не гусыня у пруда. Плечи назад, но без излишнего старания. Живот не выпячивайте. Руки должны знать своё место, а не давать собственный спектакль.

Даша не выдержала и сглотнула смешок, видимо, в красках представив сию картину.

— Простите.

— Забавное слово пристаёт к памяти крепче, чем сухое наставление, — назидательно заметил Иван Андреевич. — Но смеяться будем после того, как тело выполнит приказ.

Он велел ей пройтись по комнате. Потом ещё раз. Потом остановиться, повернуться, сделать реверанс и снова пройтись. Иногда делал замечание, иногда цокал языком или качал головой.

Но не знаю, как Даша, однако я чётко увидела пропасть между Михаилом Васильевичем и Брагиным. Если первый дежурно отрабатывал жалование и тратил время на то, чтобы пофлиртовать с миловидной гувернанткой, Иван Андреевич отдавал всего себя и придирался по-хорошему к незначительным, на первый взгляд, деталям.

— Кто учил вас прежде? — наконец спросил он, будто прочитал в моих мыслях, что я сравниваю его с прежним танцмейстером.

Даша насторожилась.

— Михаил Васильевич Львов.

— Ах да. Слышал о нём.

Я предупреждающе кашлянула и едва заметно помотала головой, поймав взгляд Даши. Мол, мы не сплетничаем на занятиях. Это дурной тон.

— Михаил Васильевич был добр, — неожиданно защитила она его после паузы.

— Доброта есть прекрасное качество в человеке, — беззлобно отвечал Иван Андреевич. — Но танцмейстеру одной доброты мало. Без замечаний нельзя, но они должны быть исключительно во благо.

Даша задумалась.

— То есть если вы сейчас будете делать мне замечания, потом мне не будут делать их другие?

— Совершенно верно.

Она выпрямилась.

— Тогда делайте. Я согласна.

Впервые за всё занятие в строгом лице Брагина появилось что-то почти довольное.

— С таким ответом уже можно работать, барышня.

Я сидела у стены, старательно не вмешиваясь. Хотя внутри во мне уже десять раз поднялась современная женщина с желанием сказать: «Ну она же ребёнок, дайте ей немного передохнуть!» И десять раз гувернантка середины девятнадцатого века усаживала эту женщину обратно.

К концу занятия мои глаза уже не слипались. Я наблюдала за ними почти заворожённо.

Брагин не превращал Дашу в послушную куклу, он будто собирал её заново. Снимал лишнюю суету, выравнивал плечи, учил ждать, слышать счёт, входить в комнату не с вызовом и не с испугом, а с достоинством.

Для спектакля это будет не менее важно, чем текст. Если Даша научится уверенно входить в комнату, она сможет выйти и на сцену. А потом и в бальную залу.

Наконец Иван Андреевич поднял ладонь.

— На сегодня довольно. Первый урок должен оставить желание продолжить, а не тотчас умереть от усталости.

Даша вспыхнула.

— Я не устала.

— Разумеется, — он с трудом удержался от добродушной усмешки и повернулся ко мне. — Ольга Георгиевна, барышня старательна, самолюбива и сообразительна. Это хорошо. Запущена — тоже очевидно. Ею надо было заниматься гораздо раньше.

Даша опустила глаза, а я стиснула зубы, но промолчала.

— Однако сырости разводить не станем, — отрезал он, неожиданно громко стукнув тростью об пол. — Запущена не значит испорчена. Основа есть. Спина живая, слух не безнадёжен, голова на плечах имеется. Работать будем. И мы им всем ещё покажем.

Кому именно — я так и не успела понять, потому что в дверях появился Павел.

— Ольга Георгиевна, — сказал он, поклонившись. — Вам записка от Анны Викторовны Дубровской.

Глава 32

Осмотревшись по сторонам, я торопливо развернула записку. Глаза сами побежали по строчкам, пытаясь найти… сама не знаю что.

Может быть шифровку из разряда: «Пст, Штирлиц, я знаю, что такое лифт и мотоцикл»?

Но разумеется, ничего подобного там не было. Анна Викторовна сообщила, что после разговора с отцом Павлом представление назначено на более позднее время, чтобы не тревожить никого в дни строгого поста и без сильной спешки решить вопросы с цензором.

Я медленно выдохнула. Новость была хорошей.

То, что спектакль отодвигается — нам только на руку. Дети успеют спокойно подготовить роли, у Даши будет больше времени позаниматься с Брагиным и не ударить в грязь лицом на сцене.

А потом, когда дошла до конца записки, я не выдержала и хмыкнула, спрятав усмешку за ладонью.

Анна Викторовна Дубровская предложила наживку для цензора. А точнее — добавить пару моментов, которые можно будет принести в жертву цензуре без ущерба для самой сказки.

В моей прежней жизни я слышала, что один известный режиссёр советского времени не брезговал подобными уловками. Тогда это казалось почти анекдотом. Зато сейчас — суровые реалии девятнадцатого века.

На всякий случай я ещё раз перечитала записку и лишний раз укрепилась во мнении, что губернаторша, при всей своей внешней хрупкости и почти девичьей свежести лица, была ой как непроста.

Доброе сердце у неё, без сомнения, имелось. А к нему прилагались расчёт, выдержка и железный нрав.

Я аккуратно сложила записку и спрятала её в карман. Конечно же, мне хотелось выяснить, не знает ли Анна Викторовна слишком много по той же причине, что и я.

Но если и выяснять, то аккуратно и точно не в этих стенах.

— Даша, — обратилась я к воспитаннице, войдя в детскую. — Спектакль перенесли на более позднее время, так что у нас будет возможность хорошенько подготовиться.

Вопреки моим опасениям, что она расстроится, Даша просияла:

— Значит, я успею лучше выучить роль?

— Верно, — кивнула ей, не став упоминать, что сначала она должна проявиться на бумаге, а потом пройти через суровую цензуру.

А далее меня снова ждал приятный сюрприз. Чем дольше мы занимались, тем сильнее я видела разницу в её поведении. Прошло всего несколько часов после занятия с Иваном Андреевичем, а в ней будто поселился новый, важный человек, который поможет ей стать лучше всех.

Воистину, Даше был нужен человек с твёрдой рукой. Не для того, чтобы ломать её живой характер, а направить его в нужное русло. Нам бы ещё найти толкового учителя французского, и у младшей Строгановой есть реальные шансы покорить светское общество губернии.

Сегодня не было ни капризов ни жалоб на усталость. Или обиды на крутой нрав Ивана Андреевича. Наоборот, после каждого моего замечания, Даша выпрямляла спину, будто рядом стоял Брагин со своей излюбленной тростью и с важным видом заявляла:

— Прошу прощения, я исправлю ошибку. Время у нас есть, исправимся.

— А ведь и правда, — улыбнулась я.

Девочка недоверчиво хлопнула глазами, видимо не ожидая, что я так легко с ней соглашусь:

— Правда?

— Не ошибаются только те, кто не учится и ничего не делает, Даша, — заметила я.

Чуть подумав, она нахмурилась:

— А папенька часто ошибается?

И вот здесь я проглотила все нужные слова, но что-то ответить было надо. Чуть подумав, я осторожно предположила:

— Все люди ошибаются. Только не все любят об этом вспоминать. И ещё не любят, когда им постоянно на это указывают.