Системный Кузнец XVIII (СИ). Страница 19

Вошедший остановился у порога, пока хозяин снова закрывал дверь. На нём был тёмный кафтан, через плечо шёл широкий ремень. Герб на кожаной сумке я разглядел, когда человек повернулся к свету, поправляя клапан, и сразу вспомнил рассказ Тобиаса. Служитель Дома Цехов, тихий голос, руки возле живота. Приметы сходились. Гость посмотрел на меня, слегка поклонился и подошёл к столу; смотритель поставил перед ним кружку, хотя тот ещё ничего не попросил, после чего ушёл за свою дверь.

— Мастер Кай, вот удача, что вы ещё не спите, — произнёс служитель, и лицо у него на миг осветилось таким облегчением, будто он всю дорогу боялся, что придётся будить меня наверху. — Простите позднее посещение.

Он сказал «удача», а я подумал, что удачей тут и не пахнет. Шёл он, похоже, прямо ко мне и знал, где меня искать. Может, смотритель и шепнул кому надо, что северянин засиделся внизу. Только когда? Хозяин весь вечер не отходил от конторки, и никаких мальчишек при нём я не видел, да и стука он, судя по всему, не ждал. Разве что днём кому-то обмолвился, что я по ночам сижу в зале. Я нахмурился, а служитель уже устраивался напротив.

— Старшина просил передать предложение лично, пока у вас ещё есть время обдумать его до собрания. Письмо пришлось бы вносить в книгу, это прибавило бы хлопот обоим. Разговор займёт немного времени.

Он сложил руки на животе, и большой палец лёг поверх ремня сумки, аккуратно прикрыв пряжку. Теперь, при лампе, я разглядел его как следует. Лет ему было, наверное, под пятьдесят. Лицо гладкое, выбритое до синевы, с мягкими щеками, какие бывают у людей, которые много сидят и хорошо едят, а волосы зачёсаны назад и смазаны чем-то, отчего блестели. Глаза светлые, водянистые, смотрели приветливо, только моргал он редко, как человек, привыкший запоминать. Мне он не понравился сразу, ещё до того, как заговорил о деле. Такие люди улыбаются тебе, пока пьют твой отвар, а потом так же вежливо приносят бумагу о твоей смерти. И смотритель, хоть и перепугался сперва, открыл ему, стоило услышать голос, и кружку поставил без просьбы. Значит, бывал этот человек здесь не раз, и дорогу к моему столу знал лучше, чем мне хотелось бы.

— Так это вы к Крепину ходили? — спросил я негромко и ровно, почти лениво, хотя слова выходили из горла тяжелее, чем мне хотелось. — С бумагой о смерти Виго, ещё зимой, а потом перед тем, как старик её подписал?

Гость чуть наклонил голову, словно уточнял, к какой части поручения относится мой вопрос. Ответил он после короткой паузы, тем же почтительным голосом:

— Я бывал у мастера Крепина по делам Дома. Он много лет состоит в цехе, за его двором нужен присмотр. Возраст, сами понимаете. Мне поручали сообщать ему решения старшины. Сегодня я принёс решение, которое касается уже вас.

Значит, тот самый. Я вспомнил, что в тот самый день, когда этот человек дожимал Крепина, старик отправил Торна к водокачке, и Торн вернулся к нам из подвалов с разбитым лицом. Связано ли одно с другим, я не знал. Я перевёл взгляд на кружку гостя. Вода в ней оставалась неподвижной. Я тоже пока сидел спокойно и попросил его продолжать, положив ладони на стол так, чтобы самому их видеть. Спокойствие это давалось мне с трудом. Внутри поднималась злость, медленная и густая, как расплав в тигле, и я держал её, как держат тигель клещами, чтобы не плеснуть. Уж больно ровно он говорил. Так спокойно, по моему опыту, говорят люди, которые потом так же спокойно, не повышая голоса, отправляют на смерть невиновного и идут ужинать.

Он заговорил, не меняя позы:

— Старшина полагает, что завтрашнее собрание может пройти без лишней горечи для всех. От вас требуется немногое. До открытия скажите Сухареву, что требование о сверке с погостной книгой и о разборе первого свидетельства вы снимаете. Со своей стороны мастер Ланцо снимет возражение против передачи клейма. Разряд покойного Виго перейдёт к вам, год привратного стояния на этом закончится, а вместе с ним и предел заказов в пять серебряных. — Он чуть склонил голову, словно извинялся за подробность. — Двор, как уже внесено в повестку, отойдёт мастерице Гримм. А о том, что случилось ночью на воротах, Дом говорить больше не станет. Ни с вами, ни с кем другим.

Я выслушал до конца, затем попросил повторить ту часть, где Ланцо признавал передачу. Служитель повторил почти теми же словами, и на последней фразе у меня невольно дёрнулся уголок рта. Ещё недавно старшина объяснял, что мёртвые не могут распоряжаться клеймом, теперь находил способ внести эту самую передачу, оставив удобное свидетельство о смерти в покое.

Отвечать сразу я не стал. Улыбнулся, откинулся к стене, вытянул ноги под столом и какое-то время просто разглядывал гостя. Долго он этого не выдержал. Сначала поправил клапан сумки, хотя тот лежал ровно, потом кашлянул в кулак и подвинул к себе кружку, так и не отпив.

— Каким образом он её признает? — спросил я. — В его книге Виго умер раньше, чем продиктовал лист. Вчера ему это мешало. Что же завтра Сухареву писать велят?

Служитель провёл пальцем по краю ремня, подбирая ответ, и впервые за разговор посмотрел на мой ворот, будто хотел понять, лежат ли документы при мне.

— Старшина предложит признать распоряжение подтверждённым при жизни мастера, а расхождение в часе и дне записи оставить для исправления писцам. При общем согласии старшин такие дела разрешаются, — объяснил он. — Обвинения свидетелям для этого не требуется. Вы получаете признанную передачу. Дом получает возможность завершить старое дело без ущерба людям, которых оно коснулось.

Я некоторое время разглядывал его сложенные руки и пытался понять, где тут подвох. Выходило вот что. Ланцо соглашался признать передачу клейма, а разницу в датах объявить обычной ошибкой писцов: перепутали день, с кем не бывает. Стереть правду совсем он не мог. Запись Аврелия уже стояла в погостной книге Избы, копии моих листов лежали у Сухарева, и одним ночным разговором этого не спрячешь. Зато можно было провести Совет так, чтобы там никто не задал главного вопроса: если Виго в тот день был жив, кого же тогда опознавали Крепин и второй мастер, когда подписывали свидетельство о его смерти? Стоит этому вопросу прозвучать, и выйдет, что оба подписали ложь. Вот его-то Ланцо и хотел убрать вместе с моим требованием сверить книги.

Я помолчал и заметил, что дышу глубже обычного, будто перед тяжёлым ударом молота. Предложение, если подумать, было неплохим. Разряд Виго, а с ним конец стоянию и дурацкому пределу в пять серебряных. Ну и что, что двор уйдёт Ильзе? Разве не за разрядом я два дня ходил по чужим дворам?

Разряд был мне нужен. С ним можно было брать настоящую работу и отвечать на заказы, с которыми приходят такие люди, как Брок. Предложение Патрициев, которое Брок принёс к дверям «Трёх Балок» несколько дней назад, до сих пор лежало у меня в голове со всеми его условиями, и для него разряд тоже пригодился бы. Честное предложение, деловое: уступаешь в одном, получаешь в другом, и все расходятся довольные. Только перед глазами вдруг встал Виго на телеге у запертой Избы, как он просил Берту поправить мешок под головой. И его клеймо на воротах, которое я сам туда вбил, чтобы весь Ряд видел. Выходит, вбил, а через три дня тихо сторговал за разряд? Сделать так было можно, и никто, кроме меня самого, меня бы потом не упрекнул. Но мне ещё и очень хотелось посмотреть на лицо Ланцо в ту минуту, когда он при всём Совете проглотит своё поражение. Этот старый паук пять месяцев сидел у себя в кабинете и ждал, когда живой человек наконец умрёт, чтобы забрать его двор, а теперь предлагал мне поделить добычу. И раз он прислал торговаться ночью, значит, завтрашнего дня он боится. А кто боится, тот уже слабее.

— Про ворота можете передать ему то же, что я сказал в кабинете, — проговорил я, чуть отодвигая пустую кружку. — Если Серый Дом захочет меня расспросить, я туда приду. Ци в железо пускал я и отвечать за это буду сам. Разговором с дознавателем меня от бумаг Виго не отвадить.

Служитель кивнул. Лицо у него осталось прежним, приветливым. Похоже, Ланцо заранее предупредил его, что про Серый Дом я отвечу именно так. Он подался немного ближе, локти на стол так и не поставил и заговорил тише, заставляя меня прислушаться.