Системный рыбак 18 (СИ). Страница 9

Ладно. Желудок пока справляется. Значит, будем развивать этот способ.

— Слушайте правило, — сказал я и отставил пустую миску. — С этого дня каждый работник кухни получает порцию концентрата. Каждый день, бесплатно, это часть содержания. Сразу после еды выделяем время на практику, прямо здесь, и это тоже работа. Покупателям остаются оладьи. А вот это, — я постучал ногтем по бруску, — для походов и для своих.

Рокан открыл рот, явно с вопросом про цену для караванов, посмотрел на меня и закрыл. Растёт парень.

— А называется как? — спросил Бурти.

— Походный концентрат. Или брусок. Приживётся то, что короче.

Вечером я отнёс Верене два бруска, один перед выходом слегка подогрел, второй оставил холодным, и попросил проверить оба под линзой. Кругу и старшим моих обещаний мало, им нужно её заключение. Учёная обнюхала оба образца, отломила крошку, долго жевала, глядя в потолок, и пообещала ответ к утру. Ученики унесли по небольшому свёртку на пробу своим семьям.

Домой я вернулся уже в сумерках, когда свет деревьев Грота начал тускнеть.

Едва я задвинул за собой засов, в глубине Моря Души зашевелился Вульфрам.

— Маска, хозяин, сама себя не починит. Огрызки, что ты купил, тоже не вечные. Мох, между прочим, сохнет.

— Спечённый мох. Он спёкся лет сто назад, куда ему ещё сохнуть?

— Вот и проверим, — отрезал старик. Даже из Моря Души он умудрялся командовать моей кухней.

Рид дрых наверху, на моховой лежанке. Зал стоял пустой и гулкий, деревья за окном притухли до ночного тления. Расчистив край стойки, я расстелил тряпицу и достал из перстня всё хозяйство: пластинку спечённого мха, осколок донного камня и её.

Маску Туманного Прилива.

Перламутровые пластины легли в ладонь привычной тяжестью, но на этом сходство с прошлым кончалось. Раньше от касания по ним расходилась водяная рябь, а свет стекал внутрь и тонул. Теперь пластины просто отражали тусклое вечернее свечение. Дорогая мёртвая безделушка, и только. Через левую скулу шла тонкая волосяная трещина. Я провёл по ней ногтем. Ни отклика, ни прежнего холода большой воды.

Сорок одна тысяча кристаллов, спор с Клейном, глубинная жемчужина. И трещина толщиной с волос поперёк скулы, которая превратила всё это в сувенир.

— Не гладь, не кошка, — проворчал Вульфрам. — Клади её слева и не путай с образцами. Начнём с малого: жар. Раскаляй ладони без скачков и без рвения. Руки хозяина мне ещё нужны целыми.

Я вызвал Пламя. Фиолетовые язычки легли на кожу и втянулись в неё. Ладони налились сухим жаром; над пальцами задрожал воздух. Родословная не откликнулась: родной огонь ей не вредил.

— Мох.

Зажав пластинку спечённого мха между ладонями, я медленно поднимал жар и слушал материал пальцами. Вульфрам слушал через меня. Целую минуту в зале стояла напряжённая тишина.

— Ещё, — командовал старик. — Ещё. Стой на этом… держи…

На «держи» пластинка повела себя дрянно. Сначала выгнулась горбом, потом покрылась мелкими трещинами. Тусклое серое свечение внутри потекло наружу струйками сразу со всех краёв. Горб просел, оставив в моих ладонях горсть тёплой и бесполезной бурой трухи.

— Труха, — подытожил я, ссыпая остатки на тряпицу.

— Труха была с самого начала, — поправил Вульфрам. — Жар просто это доказал. Этот твой мох годится подпирать дверь. Давай камень, с ним хоть не стыдно работать.

Осколок донного камня выдержал куда больше. Он принял жар всем телом, без единой трещины. Я раскалил ладони так, что воздух над стойкой поплыл, а камню хоть бы что. Остывая, он медленно отдавал тепло ладоням и воздуху.

— О, — сказал я. — Живой.

— Не спеши хвалить. Жар он держит, спору нет. А теперь погляди на него своим новым зрением. Поднеси его к силе и смотри, что будет.

Положив осколок на стойку, я замедлил дыхание. Ближайшая серая нить тянулась вдоль стены от водяной жилы. Я подвинул камень почти вплотную к самому руслу.

Нить дрогнула, обошла осколок по дуге и сомкнулась за ним.

Опять то же издевательство. Ни капли не зацепилось, ни крупицы серого света не осело на поверхности. Точно так же поток обходит и мои пальцы.

— Видал? — спросил я.

— Видал. — Вульфрам тяжело вздохнул. — Жар терпит, силу не держит. А мох твой держал крохи, но рассыпался от первого серьёзного тепла. Вот тебе и вся здешняя кладовая, хозяин: либо крепкое и пустое, либо сыпучее. Для маски не годится ни то, ни другое.

— Объясни толком. Что именно нужно?

— Думай, чему тебя вообще учили. Пластины маски проводят силу от ядра. Трещина разорвала этот путь. Для заплаты нужен материал, который принимает силу не хуже самих пластин. Иначе шов останется глухим. — Он помолчал. — Здешний камень для силы мёртв. А вот железо в том кольце у площади… ты его сам трогал. Оно держит больше силы, чем оба твоих моря, и годами не отдаёт ни капли. Из него можно сделать заплату, которая проведёт силу.

— Металл врат.

— Металл врат. — Голос Вульфрама смягчился; только работа могла так на него подействовать. — И скажу тебе больше, хозяин. Дай мне кусок такого металла, жар и время, и я не просто залатаю трещину. Я переберу крепление пластин целиком, по-своему. Старые мастера делали хорошо, но работали с тем, что было под рукой. С новым материалом Полог должен выйти глубже прежнего. Тогда твою родословную станет куда труднее найти даже тому, кто знает, где искать. А латать вещь такого класса местной трухой я не стану, даже не проси. Портить — не моё ремесло.

Убрав маску в перстень, я отправил следом осколок и тряпицу с трухой, а сам остался у стойки в пустом зале.

Портал местных я разбирать ради маски не собирался, тогда где мне найти подходящий материал?

Глава 4

Утром Верена выложила на стойку оба образца. Точнее, то, что от них осталось: от тёплого половину, от холодного обгрызенный угол.

— Для чистоты исследования, — пояснила она, поправив очки. — Линза показала одно и то же на обоих. Сила усваивается полнее, чем из сырья, ясность держится. Холод эффекту не мешает. Заключение для Круга я написала ещё ночью.

— А доела ты их тоже для чистоты исследования?

— Образец положено проверять до конца, — с достоинством ответила учёная и утащила со стойки последний ломтик.

А вот ответ на вопрос, возникший после вчерашнего разговора с Вульфрамом, за ночь так и не нашёлся. Металл, который держит силу, в Провале точно есть только в двух известных мне местах: во вратах, которые я разбирать не собираюсь, и на западной жиле, куда не суётся даже Круг. Так что маска отправилась в дальний угол перстня. До лучших времён.

К вечеру мы отнесли к воротам свёрток: двадцать брусков, по два на охотника в день и четыре про запас. Взвесив свёрток на ладони, Ир’ва заглянула под ткань, затем молча убрала его в поясной мешок. Ни вопросов, ни благодарностей. Походный народ: проверка покажет.

Двое суток я делал вид, что не думаю про этот мешок. Жарил, торговал, а про себя прикидывал, как там мои бруски трясутся по осыпям. На третье утро от арки прилетел посыл стражи: отряд вернулся.

У ворот уже топтался Бор’на, хотя его отряд никуда не выходил. Ага. Значит, не мне одному не сиделось.

Развязав мешок, Ир’ва вытряхнула остаток пайка на плоский камень. Три бруска легли рядком: углы целые, ни трещины, ни крошева на дне. Четвёртый был обгрызен с торца.

— Сар’ви, — сказала Ир’ва вместо объяснения и кивнула на молодого охотника, который старательно разглядывал свод пещеры. — Свою пару он прикончил к полудню первого дня. Потом ныл. Выдала штрафной из запаса, чтобы не слушать.

— Ныл? — переспросил я.

— Просил, — поправился Сар’ви от свода пещеры.

— Ныл, — отрезала Ир’ва. — Теперь по делу. Шли без огня, ели на ходу. Привалов не делали. Жуёшь долго, зато сытость до вечера, желудок не тянет. А под конец второго дня вот что.

Она вытянула ладонь. Серый сгусток собрался над ней и замер; край натянулся туго, без складок.