Системный рыбак 18 (СИ). Страница 8

Мне достались грибы. Шляпки я нарезал толстыми ломтями и выложил на самый горячий камень, насухую, без единой капли масла. Ломти шипели, отдавали влагу, съёживались и покрывались по срезу золотисто-коричневой корочкой. Главное было снять их вовремя: мякоть уже уплотнилась, а край ещё не начал горчить. Запах и серый свет давали один сигнал: слои внутри ломтей сжимались, становились плотнее, и струна на пробном кусочке гудела низко и сыто. Вот теперь снимаем.

Тэй’ла орудовала ножом над водорослями: крепко отжимала вымоченные ленты и рубила их мелко, зло и очень быстро. Несколько дней у плиты, а ножом она уже работала не хуже иных поваров с трёхлетним стажем.

— В лучших домах так пахнет, — сказала она, кивнув на мой грибной угол. — Покупатели утром передерутся.

— Это не покупателям.

— А кому тогда?

— Охотникам. И вам заодно.

Она хмыкнула, но нож ни разу не сбился с ритма.

Дальше пошла сборка. Печёные клубни, ещё горячие, лопались под ложкой и разминались в плотное пюре; от мисок валил пар. Жареные грибы я порубил в крупную крошку, чтобы в бруске оставалось что пожевать. Бурти растёр калёные семечки в тяжёлую маслянистую пасту, тёмную и блестящую; воткнутая ложка стояла в ней колом.

В котёл отправились пюре, грибная крошка, паста, рубленые водоросли и соль. Я засучил рукава и месил всё руками до плотного теста: оно уже не липло к пальцам, но ещё сохраняло вмятины от ладони.

Раскатав пласт толщиной в палец прямо на чистом камне, мы накрыли его доской и придавили камнями, одолженными у горшков с квашеной зеленью. Пусть уплотнится, пока дальний край плиты остывает до самого слабого жара.

— А теперь самое тонкое, — сказал я команде. — Сушим. Не жарим, не печём. Убираем лишнюю влагу и вовремя останавливаемся.

Пласт лёг на тёплый камень и едва слышно зашуршал. Каждые несколько минут я поддевал его широкой доской и переворачивал: жар шёл снизу, так что стороны приходилось менять. В промежутках я сидел рядом на перевёрнутом ведре и держал ладонь на краю плиты. Серый свет собирался внутри плотными разводами: в грибной крошке гуще, в пюре слабее. Вместе с уходящей водой весь узор медленно стягивался к середине.

Первую партию я всё-таки запорол.

Увлёкся. Узор густел, а я передержал пласт до седых краёв. От них уже поднимались тонкие струйки, знакомые по первому опыту. Снятый с камня пласт был с виду целым, но на разломе сухо хрустнул и осыпался в ладонь горкой крошек. Обломок в кулаке треснул и рассыпался.

М-да. Вот тебе и брусок. Такой в мешке доедет до первого перевала, а дальше Ир’ва будет выгребать мою крупу со дна горстями.

— Испортилось? — Бурти уже был рядом и тревожно заглядывал мне под руку.

— Пересушил. И пасты пожалел. — Я растёр крошку в пальцах: сухая, рассыпчатая, жир едва чувствуется. — Смотри и запоминай, это ошибка дня. Паста здесь работает связкой: растёртое семя держит крошку, а масло не даёт пласту высохнуть насквозь. Мало пасты, и всё рассыпается.

Со вторым замесом я обошёлся умнее. Пасты из семечек положил в полтора раза больше, пюре оставил чуть влажнее, камни для гнёта взял потяжелее, да и пласт под ними пролежал дольше. На сушке уже не любовался узорами, а караулил момент. Едва серые струйки собрались показаться над краем, я снял пласт с камня, чтобы внутри осталась нужная эластичность и масса не крошилась.

Пласт остыл на доске и стал тем, чем должен был. Нож шёл через него, преодолевая упругое сопротивление; срез получался гладким и плотным, в тёмную крапинку от грибов и с зелёными нитками водорослей. Нарезав одинаковые бруски длиной с ладонь, я взял один и согнул. Брусок спружинил, но не сломался. Уронил на стол с высоты плеча: глухой стук, ни крошки. Сунул в поясной мешок, от души потряс и вытряхнул. Целый, сухой, углы на месте.

Вот теперь поговорим, Бор’на.

Два бруска я сразу отнёс к холодной водяной жиле: пусть полностью остынут. Пока мы отмывали кухню после эксперимента, они затвердели. Остальные бруски дошли на доске, и мы завернули их в сухую ткань.

— Пробуем, — объявил я и выставил на стол четыре миски. Пятую, с крошевом от загубленной партии, поставил перед Ридом: этому едоку прочность безразлична, у него всё усваивается. — Тёплый режем сейчас. А эта пара остывала у жилы с момента нарезки. Походный харч обязан работать холодным, поэтому проверяем именно её. Ну а главную проверку устроит мешок Ир’вы послезавтра.

Начали с холодных. Разрезав оба бруска пополам, я раздал куски и первым сунул свой в рот.

Плотно. Зубы входили с усилием, но грызть до боли в челюстях не приходилось. Сначала чувствовались соль и ореховый вкус калёных семечек, за ними — насыщенный, почти мясной вкус жареного гриба, а сладость печёного клубня связывала всё вместе. Под конец водоросли оставляли на языке лёгкий холодок. Жевать приходилось долго, и с каждым проглоченным кусочком сытость ощущалась всё сильнее. Полбруска и вот желудок уже полный.

А потом отозвалась струна.

Низко, плотно, куда гуще, чем от пары оладий. От желудка вниз потянуло знакомым течением, только теперь оно ощущалось целым ручьём вместо прежней ниточки. Сила из бруска входила в тело без сопротивления.

За столом ученики делились впечатлениями один за другим, а я не встревал.

— Целую миску жарёхи спрессовали в один кусок. — Бурти повертел свой брусок и снова откусил. — И орехами пахнет. Холодный, а вкусный.

— Наши в дорогу жуют сушёный гриб. — Тэй’ла отломила от своей половины второй кусок. — После такого его в рот не возьмёшь.

Дожевав, Бурти застыл и вытянул ладонь над столом. Серый сгусток покачался над ней и замер; край натянулся туго, без единой складки. Бурти уставился на него, не мигая.

— Край, — сказал он сдавленно. — Вы гляньте, какой край. Он у меня после оладий держит форму, но он же не такой… цельный.

Никто не глянул. Рокан был занят: держал над ладонью собственный сгусток и молчал. В другой день я бы на такое зрелище экскурсии водил. Сгусток не дрогнул ни разу, а гордец гонял его с пальца на палец, туда-обратно, всё быстрее.

— Наверху за такое дали бы больше жетона, — наконец выдал он, не отрывая глаз от серого комка. — Сильно больше. Учитель, это ведь дорожная еда? Её же караванами брать будут.

— Сначала пусть Ир’ва вернётся живой и довольной, торговец.

Тэй’ла, как обычно, доедала медленнее всех. Съев половину куска, она перестала жевать и уставилась куда-то мимо стола.

— Потоки. — Она провела рукой между серыми нитями. — После оладий они не такие чёткие. А сейчас видно каждую нить.

Поднявшись, Тэй’ла отошла в свободный угол и принялась за упражнения прямо между лавок. Через минуту рядом встал Бурти, а за ним подтянулся и Рокан, так и не выпустивший сгусток из пальцев. Никто их не гнал и не приглашал. Три ученика молча работали с Пустотой посреди кухни: грех терять такую ясность. Недоеденные куски лежали аккуратно завёрнутыми; Бурти, разумеется, первым спрятал свой в тряпицу про запас.

А ведь совсем недавно двое из них считали чистку клубней позором.

Через полчаса троица закончила упражнения и вернулась к столу.

— Всё ещё вижу, — послала Тэй’ла, глядя на нити у стены. — После оладий к этому времени уже проходило.

Я слегка прогрел ещё один брусок на плите и разделил на четверых. Он стал мягче, пах грибами сильнее, и жевать его было приятнее. А струна отозвалась так же, как на холодный. Значит, остывание эффекта не убило. Осталось проверить, что будет с бруском после двух суток в мешке и надолго ли охотникам хватит сытости.

Доев свой кусок, я прикрыл глаза. После более сильной еды стоило проверить, не изменилось ли хоть что-нибудь с удержанием Пустоты. Серые нити текли вдоль стен, толстая жила тянулась над водяным грибом, а моя собственная сила шла от желудка ко дну морей. Я мягко потянул ладонь к ближайшей нити, вдоль русла, ровно так, как учили пластины.

Нить обтекла пальцы и сомкнулась за ними. Снова мимо.

Моя еда укрепляет весь Грот. Я варю Пустоту, прессую, продаю порциями, а сам принимаю её только через желудок. Щедро.