Системный Рыбак 17 (СИ). Страница 2

— Элиза.

Она замолчала. Потом достала листок обратно и молча положила передо мной.

Писал некий Андре Капунетти. Однокурсник, назначенный ей в партнёры для церемониального выхода и первого танца ещё месяц назад, когда бал переносили. Письмо составили безупречно. Глубочайшее сожаление. Непредвиденные семейные обстоятельства. Уверенность, что госпожа Дайл найдёт достойную замену в оставшийся срок.

Оставшийся срок составлял десять часов.

— Капунетти держат два склада в нижнем ярусе, — без запинки произнесла Элиза. — Оба арендованы у дома Клейн.

Вот и всё объяснение. Никто ничего не приказывал. Просто в городе стало известно, что дом Дайл нынче горит, а дом Клейн скорбит, и умные люди сделали выводы.

Можно сжечь человеку дом. Громко, дорого, со следами. А можно вот так, бумажкой на четверть листа, отнять у девчонки единственный вечер, которого она ждала с четырнадцати лет. Стоит бесплатно, следов ноль, виноватых нет. Даже похлопать захотелось.

— Ничего страшного, — сказала Элиза, забирая листок. — Схожу одна. Многие приходят без пары.

— Немногие. И ты не пойдёшь туда одна.

Она вскинулась.

— Пойдёшь со мной, — сказал я. — Выход и первый танец за мной. Если, конечно, госпожа управляющая не считает, что я испорчу ей вечер.

Элиза открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

— Ты умеешь танцевать? — выговорила она наконец.

— Обижаешь. — Я пожал плечами. — Я умею всё, чему меня когда-то заставили научиться.

Учился я один раз, зато с полной отдачей. В прошлой жизни мне надо было попасть на закрытый ужин к одному человеку, а туда пускали только парами. Три недели, зеркало и злая пожилая дама, которая била меня веером по локтю. Веер я ей потом простил.

— Ив, — сказала Элиза. — Ты понимаешь, что там будет Корделия?

— Понимаю. Ей же хуже.

Вечером за нами приехала карета. Бабушка Майя, которая ещё девять дней назад собиралась на бал сама, в итоге осталась на доках с Морганом. Сказала, что танцевать ей теперь не с руки, а вот волосы Элизе укладывала два часа лично.

До этого я подходил к Академии максимум на соседнюю улицу: серая коробка на третьем ярусе, вросшая в скалу, с узкими окнами и двором, в котором вечно кто-то кого-то гонял по кругу. Днём эта серая коробка обещала сделать из тебя полезного члена общества без наркоза.

Сегодня её было не узнать.

Подъездную дорогу закрутили спиралью, а по краю зажгли цепочку духовных камней. Кареты поднимались по светящейся дорожке. Мраморную лестницу мыли дважды за час: бальные туфли, в отличие от сапог, грязи не прощают. Из дверей било светом, музыкой и запахом духов пополам с горячим воском.

Дворцовый фасад кончался за третьей колонной. Там всё так же висела забытая доска объявлений с расписанием пересдач и приказом взыскать ущерб с некоего Тумаса Б. за порчу инвентаря.

На один вечер Академию превратили в настоящий дворец, однако учебные коридоры всё равно пахли воском, мелом и потом.

Наша карета встала у лестницы. Я вышел первым и подал руку.

Элиза спустилась на мостовую, и разговоры на лестнице оборвались один за другим.

Тёмно-синий шёлк с серебряной вышивкой по подолу, серебряная пряжка на туфлях. А я стоял рядом в строгом чёрном, и на груди у меня поблёскивал феникс с семью разноцветными перьями.

Люди на лестнице смотрели на Элизу. Потом на медальон. Потом обратно на Элизу — и уже совершенно другими глазами.

— Дыши, — негромко сказал я. — Ты шла сюда девять дней. Точнее, четыре года.

— Я дышу, — соврала Элиза.

Зал я оценил за один проход, пока мы шли от дверей к столам. Знать у окон, где прохладнее. Преподаватели у дальней стены, поближе к выходу. Выпускники в центре, кучками по факультетам. Закуски скромные, зато вина не пожалели: явный признак того, что смету урезали в последний момент.

Корнелиус Вейл говорил недолго.

Глава города поднялся на возвышение, оглядел зал, и зал заткнулся сам, без всяких напоминаний. Практик третьей ступени, когда ему нужно, занимает помещение целиком.

— Вы отучились, — сказал он. — Город потратил на вас деньги и время. Теперь ваша очередь. Работайте так, чтобы через десять лет мне не пришлось объяснять казначейству, куда ушли эти деньги. Танцуйте.

И сошёл вниз.

Вот за это с Вейлом удобно. Ни одного лишнего слова.

Ударили струны. Пары потянулись в круг, и распорядитель начал объявлять имена.

— Госпожа Элиза Дайл. Сопровождающий…

Он запнулся, глядя в список, где стояло вычеркнутое имя.

— Ив Винтерскай, — произнёс я.

По залу прошло движение. Тихое, вежливое, но отчётливое.

Я вывел Элизу в круг.

На первых двух шагах пальцы Элизы заледенели в моей ладони, спина одеревенела, а взгляд упёрся строго в моё плечо. Зал для неё оставался где-то сбоку.

На третьем такте что-то щёлкнуло.

Она поймала ритм. Плечи опустились, подбородок пошёл вверх, пальцы перестали дрожать. К середине круга Элиза держалась так же уверенно, как вела бы отчёт по плантациям, а на повороте у окон впервые за девять дней засмеялась.

Я выигрывал бои на арене. Я брал верх в битве алхимиков у Гильдии. Я поднял из пепла торговый дом и построил на реке дело, которое кормит две сотни человек. И вот сейчас, под скрипки, фальшивившие на верхах, все эти победы стоили ровно столько же, сколько улыбка человека, который четыре года ждал этого вечера и уже успел с ним попрощаться.

Дорого. Но, чёрт возьми, оно того стоило.

Музыка смолкла. Мы поклонились, зал похлопал, и я отвёл Элизу к столам, где нас уже ждали.

Их было трое, и ждали они явно не меня.

Корделия Клейн стояла посередине, расправив плечи и вздёрнув подбородок. Вот только веер она сжимала до побелевших костяшек.

Соня Альмер справа говорила приятные вещи, но после каждой фразы косилась на дверь: разрешения радоваться ей ещё не выдали.

Слева стояла Матильда Святогус, и вот ей было по-настоящему весело. Поэтому от неё и следовало ждать самых ядовитых шпилек.

— Элиза! — Матильда обняла её, едва касаясь. — Ты прелестно танцевала. Мы так за тебя переживали. Такое горе. Ты теперь где живёшь, милая?

— На доках, — спокойно ответила Элиза.

— На доках, — с преувеличенным восхищением повторила Матильда.

— Платье просто чудесное, — вставила Соня. — Прошлогодний фасон Розетты? У неё очень достойные вещи для своей цены.

— Достойные, — согласилась Элиза. — Сто серебряных. Я заплатила из собственного жалованья.

Все замолчали. В этом кругу назвать цену платья вслух считалось верхом неприличия.

Корделия развернула веер.

— И всё же тебе повезло, — мягко проговорила она. — Кавалера ты нашла в самый последний момент. Пусть и одолженного у собственного нанимателя. Господин Винтерскай, вы чрезвычайно добры к своим служащим.

Я открыл было рот. И тут же закрыл.

Потому что Элиза чуть повернула голову и бросила на меня короткий взгляд: не лезь.

Ну, не лезу.

— Господин Винтерскай мне не одалживался, — сказала Элиза. — Он пришёл, потому что я его попросила. А что до нанимателя: за эту неделю я подписала три договора с домом Лирмонт и приняла шестую бочку орехов Девяти Жил с плантаций, которыми управляю сама. В прошлом году эти плантации принадлежали твоей семье, Корделия. И они были убыточны и денег они почти не приносили.

Веер замер.

— Ты наверняка знаешь цифры лучше меня, — вежливо добавила Элиза. — У вас в доме их наверняка обсуждали.

Соня принялась с предельным вниманием изучать свой бокал. Матильде стало ещё веселее, только теперь уже по другому поводу.

— И насчёт дома спасибо за заботу, — закончила Элиза. — Новый уже строят, артель Тибора вышла на площадку. Заходи на новоселье. Я обязательно пришлю приглашение.

Она улыбнулась, склонила голову на предписанный этикетом угол и отвернулась.

Я допил легкое вино и поставил бокал.

Я едва сдержался, чтобы не заулыбаться во весь рот. Только одна мысль царапала: фамилия Клейн прозвучала сегодня вечером уже второй раз, и оба раза после этого Элизе сочувствовали.