Дикий (ЛП). Страница 2

— Нет… Нет, не трогайте его!

Я попыталась подойти и помочь, но отец меня удержал. Я вырывалась, однако ничего не могла сделать против взрослого мужчины. После нескольких безуспешных попыток вытащить дротик зубами ягуар посмотрел на меня, и в его зелёных глазах я увидела совершенно отчётливое чувство.

Предательство.

Он бросился бежать между живыми изгородями — и тут раздались выстрелы, куда громче и резче прежнего.

Это были уже не дротики.

Глаза наполнились слезами.

— Папа, пожалуйста…

Что-то мелькнуло — и в следующий миг я уже лежала на земле, а щёку обжигало болью.

— Даже не вздумай плакать из-за этого зверя, — отчитал он меня совершенно спокойным голосом. — Разговаривала с ним? Это как? Ты теперь тоже рычишь и кусаешься?

Его твёрдые, словно сталь, пальцы сомкнулись на моей руке, и он практически поднял меня в воздух. Я кричала, брыкалась и умоляла. Слёзы лились без остановки, будто внутри меня что-то сломалось. Вдалеке слышались голоса и топот преследователей, а время от времени — очередной выстрел.

В кабинете отец бил меня по ладоням тростью прадеда и без конца повторял, что делает это ради моего же блага. Что он за меня беспокоился. Что я не понимала, какие опасности подстерегают снаружи таких слабых человеческих девочек, как я.

Я никак не могла перестать плакать.

Прижавшись к стене, я смотрела, как отец присел передо мной на корточки и уставился на меня как-то очень странно.

— Что ты увидела в глазах зверя?

Я была растеряна и совершенно разбита и не понимала, о чём он спрашивает.

— Н-ничего…

— Они не светились? Ноги не задрожали? Сердце не забилось быстрее? Подумай хорошенько, Фэй.

Я не знала, что ему ответить, тем более под пристальным взглядом его тёмно-синих глаз — глубоких, как Уилламетт зимой. В голове царил хаос.

— Ну что ж, похоже, наконец всё начинает складываться, — прошептал он; я даже не была уверена, что он обращался ко мне. — Интересно.

Он подошёл к письменному столу и перестал обращать на меня внимание. Уйти он не разрешил, поэтому я осталась на месте, пока грудь сотрясалась от икоты.

Через некоторое время где-то вдали с грохотом захлопнулась входная дверь, и в кабинет вошли двое из тех людей, которых я видела в саду. Мужчина и женщина из личной команды отца — двенадцати человек, которые, по его словам, всегда находились поблизости, чтобы нас защищать.

Женщина шагнула вперёд.

— Бежал как демон. Пару раз мы теряли его из виду, но поймали сразу за стеной. Он укусил Олега в шею, зато после этого оказался под выстрелом.

— Он мёртв?

— Олег?

Отец раздражённо и шумно выдохнул.

— Нет. Зверь.

— Да, сэр. Я сама его ликвидировала.

У меня перехватило дыхание.

— Теперь в его мохнатом черепе прочно засела девятимиллиметровая пуля.

— Какая расточительность.

Женщина растерянно моргнула.

— Сэр?

Отец театрально вздохнул и обошёл стол. В руке у него был тот самый пистолет, который он так любил, — «Макаров». Он много раз объяснял мне, почему тот для него особенный…

И не меньше раз я видела, как он им пользовался.

Его команда тоже.

Поэтому с лица женщины мгновенно схлынула вся краска.

— Повреждение мягких тканей, должно быть, чудовищное. — Отец несколько раз задумчиво провёл пальцами по рукояти. Затем повернулся к мужчине. — Разберитесь с Олегом и его семьёй как обычно.

Тот едва заметно кивнул и поспешил уйти.

К этому моменту и женщина, и я уже сильно дрожали.

И всё равно ни одна из нас не осмелилась пошевелиться.

Даже когда сработал скрытый механизм пистолета и кровь забрызгала ковёр и каминную полку.

В ту ночь отец смотрел на меня долго — дольше, чем когда-либо за всю мою жизнь. Раньше я отдала бы всё, лишь бы добиться его внимания, а теперь хотела только одного: чтобы он снова притворился, будто меня не существует.

Наконец он взял телефон и вышел из кабинета, что-то бормоча себе под нос.

Я разобрала лишь слова «испытания» и «систематически».

Он оставил меня там одну с трупом на всю ночь.

На следующий день, когда глаза и руки у меня распухли, а голову распирало от невыносимого давления, отец завязал мне глаза и отвёз в лабораторию. Он был в восторге, словно мы отправлялись на прогулку.

А я снова провалилась в бесконечный круг ужаса, потому что думала, что больше никогда туда не вернусь. Что испытания и эксперименты закончились.

— Ты говорил, что мне больше не нужно возвращаться, — прошептала я, изо всех сил прижимая руки к животу.

Он погладил меня по голове и снисходительно улыбнулся.

— Потому что я уже потерял на тебя надежду. Но теперь ты докажешь мне, чего стоишь и как хорошо умеешь стараться, правда, моя дочка?

Я не смогла ему ответить.

К тому времени я уже знала, что отец ценил вещи, которых я сама до конца не понимала.

Шли годы, и я мечтала снова увидеть во сне зеленоглазого ягуара, но после его смерти он исчез из моего подсознания.

И всё же иногда мне казалось, что я его чувствую.

Я резко оборачивалась посреди танцевальной студии или у себя в спальне, сердце бешено колотилось, и я готова была поклясться, что он стоит рядом.

Леденящее присутствие — и снаружи, и внутри, — пронизанное изматывающей яростью, которая разъедала всё его существо и заставляла волоски на моей коже вставать дыбом.

Однажды я могла бы поклясться, что почувствовала на затылке его губы, холодные как град, и тревога не отпускала меня ещё несколько часов.

Одна часть меня верила, что это наказание за то, что по моей вине погибло невинное существо.

Другая была убеждена, что всё это — лишь плод моего воображения.

Плод болезни.

Глава 1

Фэй

Viridis — зелёный.

Eon — время.

Vireon Corp делает эволюцию доступной каждому.

Совершенствуйся или исчезни.

Реклама компании Vireon Corp

В 1970 году крепко сложенный мужчина с растрёпанными волосами и дрожащими руками ворвался на Генеральную Ассамблею ООН прямо посреди обсуждения деколонизации Африки. Он одним рывком сорвал с себя рубашку и превратился в медведя на глазах у сотен разодетых свидетелей, допотопных телекамер и уборщицы, которая тут же рухнула без чувств.

Так мир узнал о существовании шифтеров.

Быстро. Убедительно. Неопровержимо.

Особенно учитывая, что на дворе стояли семидесятые и никто ещё слыхом не слыхивал ни о цифровых спецэффектах, ни об ИИ, ни о фейковых новостях.

Больше полувека спустя я расплачивалась за решение Ларса Йенсена. Того самого шифтера-медведя, который в разгар кризиса сороковых изменил мировой порядок.

Иногда я его ненавидела.

Его фотография была во всех учебниках истории. Точнее, две фотографии. На одной он только ступил на трибуну штаб-квартиры ООН в Нью-Йорке, а на другой его гигантская медвежья туша недобро смотрела на ангольского делегата, вцепившегося в кафедру так, словно от этого зависела его жизнь.

В тринадцать лет я изрисовала фотографию Ларса Йенсена ручкой до полной неузнаваемости. Обе его ипостаси. Чиркала по ним до тех пор, пока в странице не образовалась дырка.

Теперь, в двадцать два, я фантазировала о том, что, окажись он передо мной, я бы высказала ему всё, что думаю о привычке менять структуру власти, не посоветовавшись вообще ни с кем, и тем самым влиять на судьбы последующих поколений.

Потому что, если бы Ларс Йенсен спокойно сидел у себя дома, в лесу или в логове, моя жизнь сложилась бы совсем иначе.

Шифтеры не раскрыли бы себя миру, никто не знал бы о существовании таких стай, как Чёрный Клык или Кровавая Земля, а мой отец не помешался бы на идее выяснить, как преодолеть биологическую пропасть между морфами и людьми.