Мальчик из Ямы: Выпускной (СИ). Страница 7

Вторая вводная была про пожар на пассажирской палубе при полном штате огнетушения и отказавшей вентиляции, и тут уже я слушал, как другие тонут, и учился на чужих утоплениях. Первый отвечавший начал с эвакуации, и она спросила: «Куда? Вентиляция стоит. Дым идет за пассажирами в ту же горловину». Второй предложил герметизировать палубу и сбить пламя штатной системой, и она кивнула: «Сбили. Тление в обшивке. Датчики говорят „чисто“. Через сколько минут вы поверите датчикам?» И вот на этом вопросе аудитория села. Потому что вопрос был не про пожар. Вопрос был про то, когда машине можно верить, а когда надо идти щупать руками, и правильного ответа в виде цифры не существовало, а существовал ответ в виде прожитых лет. Отвечавший сказал: «Через десять минут». Она сказала: «Похороны через десять минут выходят массовые. Кто думает иначе?» Иначе думал я, но руку не поднял: за пожары в моем деле уже расписались дважды, и выступать по этой теме перед сотней человек мне было, скажем так, не по тарифу. Я промолчал и записал в тетрадь одно слово: «щупать». Она, кажется, увидела, что я пишу. Ничего не сказала.

К концу пары я поймал себя на факте, который надо занести в хронику отдельной строкой, потому что таких фактов за три года не было.

Я слушал преподавателя всю пару, и под партой у меня ничего не лежало.

Поясню масштаб события. Моя манера слушать лекции устроена просто и мною не скрывается: если лекция пересказывает документ, я читаю документ, это быстрее. Соседям по потоку я так и говорю, честно: половина лекций этого кампуса заменяется одной страницей соответствующего приложения, и страница не запинается и не отвлекается на воспоминания молодости. За три года эта манера отъела мне кучу часов на дела поважнее и репутацию наглеца у трети кафедр. И вот, значит, сижу я на тактике, и под партой пусто, и техсхема не читается, потому что читается лекция. Задачи Тал не пересказывали документ. Их не было ни в одном документе. Они были из той библиотеки, которую пишут обломками.

На выходе из аудитории поток гудел, как гудят после хорошей встряски, и гул этот я отметил тоже: после обычных лекций гудят про обед.

Я шел в общем потоке и раскладывал по полкам новую единицу хранения. За три года кампус показал мне два способа делать из кадета специалиста. Метод Варги: снять с заготовки все лишнее, до нуля, и наплавлять заново, послойно, по чертежу. Метод Тал, как я его увидел с первой пары: нагрузить готовую конструкцию до треска и смотреть, где треснет, а потом заставить владельца конструкции самого искать трещину. Оба метода я знал по работе с металлом, оба уважал и обоим не хотел бы попасться под настроение. Разница была одна. После Варги хотелось выжить. После Тал хотелось думать. Я шел и думал, и это, подозреваю, входило в план занятия.

Обедал я в тот день с опозданием, потому что по дороге в столовую меня перехватила производственная жизнь: у второго лифта стояли двое первогодков с тележкой, на тележке лежал учебный гироскопический стенд, у стенда было выражение, которое я опознаю с десяти метров: «уронили». Первогодки смотрели на стенд, как смотрят на собственное отчисление. Я потратил шесть минут, показал, что лопнула не ось, а стопорное кольцо, цена вопроса ноль двадцать кредита и один поход на склад, и пошел дальше, унося стандартную плату: «спасибо, технический» хором.

Заодно, раз уж зашла речь о статусе. На четвертом курсе выяснилась смешная вещь: репутация начинает работать без хозяина. Мне уже не надо было чинить, чтобы числиться чинящим: достаточно было пройти мимо поломки, и поломка морально капитулировала. В доках на разгрузке мне теперь говорили «глянь походя», и я глядел походя, и в половине случаев этого хватало, потому что вторая половина диагноза, это уверенность больного, что врач пришел. С людьми, к слову, тот же принцип, но людей я стараюсь не чинить: гарантийный срок непредсказуем и запчастей не достать.

А после обеда была курилка, и вот про курилку надо подробно, потому что в ней мне выдали вводную, которой я тогда не понял. В отличие от задач Рэнны Тал, эта не имела пометки «важно». Она вообще выглядела как мусор.

Курилка у ангара номер два, это учреждение старшекурсников: пятачок за вытяжным экраном, ряд металлических коробов, официально «зона отдыха персонала», неофициально биржа новостей. Не курит там половина, включая меня, ходят туда за другим: за разговором без чинов. В тот день народу набилось человек восемь, со всех потоков, и разговор с обеденных тем съехал, как он съезжает всегда, на байки.

Байки у старшекурсников имеют свою иерархию. Нижний ярус, про интендантов и столовую: в тот день, для разгона, обсуждали свежую, про то, как склад выдал второму потоку ящик перчаток на левую руку, весь ящик, сорок пар, и на рапорт о замене ответил встречным требованием «обосновать преимущественное использование правой руки личным составом». Рапорт с обоснованием, говорят, писали всем кубриком, со ссылками на анатомический атлас, и склад его принял, рассмотрел и выдал второй ящик. Тоже левых. Средний ярус, про аварии и чужие подвиги, тут мой жгут до сих пор в обороте, уже в исполнении «здоровяка с третьего потока». А верхний ярус, для позднего часа и узкого круга, это байки про Древних. Рассказывал в тот день Гроник с первого потока, парень, который шел на выпуск второй раз: летную практику он прошел еще с прежним выпуском, прошлой зимой, а почему тогда не выпустился, в курилке не спрашивали. Рассказывал он хорошо, с расстановкой.

— А на дальних узлах… — голос ушел на правильную глубину, — за старыми вратами есть сектора, где электроника врет. Не ломается, заметь. Не глючит. Врет. Показывает температуру, но не ту. Курс, но не тот. Вроде как… — он пощелкал пальцами, подбирая, — вроде как с акцентом говорит. Все слова понятные, а смысл чужой. Мужики с «Дальнего-семь» рассказывали: у них весь борт неделю врал на четыре процента. Ровно на четыре, во всем. Потом перестал.

Кто-то с дальнего короба зевнул:

— Это конденсат в шинах.

— Конденсат. — Гроник развел руками с полной готовностью. — Конечно, конденсат. А перчатка?

И пошла перчатка. Легенда о перчатке, которая сама паяет: якобы нашли на разборке древнего корпуса, не имперского, не конкордатского, вообще ничьего, перчатку не перчатку, оболочку под кисть, и если ее надеть, шов ложится сам, идеальный, без флюса, без прогрева, только держи руку. А потом человек, который ее носил, разучился паять своими руками. Совсем. Руки забыли. И перчатку то ли сдали в Имперский архив, то ли продали на Тортуге, то ли она сама ушла, тут версии расходились.

Ржали все. Я тоже ржал, честно, потому что рассказано было мастерски, с этим «руки забыли» в нужном месте. Потом задал вопрос, который у меня, у единственного из восьми, видимо, зудел с середины легенды:

— А припой она где берет?

Курилка легла. Гроник вытер глаза и сказал, что вот поэтому технари и живут дольше романтиков, но умирают скучнее. На том верхний ярус закрыли, перешли на интендантов.

Гроника я, уходя, придержал на два вопроса, но не про перчатку, а про дело: он ходил на летную практику прошлой зимой, а я на нее шел через восемь недель. Гроник ответил по-товарищески, без баек: борта старые, инструкторы жесткие, смены длинные, кормят на причале лучше, чем в кампусе, и добавил одно, уже серьезно, понизив голос до делового: «Главное, Форк, попади в правильную смену. Смена решает все». В какую именно правильную, он не уточнил, а я не стал давить: до практики было восемь недель, а разведка, начатая слишком рано, портит данные.

Смеялся я вместе со всеми, а запомнил все. Это у меня не добродетель, это устройство: я запоминаю все, что слышу про железо, даже вранье, потому что вранье про железо, это тоже документация, только о людях. Сектор, где электроника врет с акцентом. Перчатка, после которой руки забывают ремесло. Сказки старшекурсников, ярус для позднего часа. Я сложил их на дальнюю полку, туда, где лежит у меня всякий хлам, не имеющий инвентарного номера, и полка приняла, не скрипнув.