Мальчик из Ямы: Выпускной (СИ). Страница 28

Возразить было нечем. Условие было мое, и ставил я его не затем, чтобы отменить при первой личной обиде. Я посидел еще. Злость никуда не делась, она просто осталась без адреса, а злость без адреса, это я знал по Целине, штука опасная: ее либо срывают на своих, либо кладут в работу.

— Рекомендация: положи ее в работу. — Голос в наушнике стал тише. — Двенадцать фамилий уходят наверх на две недели и возвращаются. Борт, который записан у тебя в деле, оттуда не возвращается вообще, он там живет. Первая строка поднимает выше любого списка. До пересдачи двое суток, и злости у тебя сейчас избыток. По графику на нее как раз заявка.

Я положил. Двое суток злость работала на электротехнику в две смены, и работала, надо признать, лучше графика.

Пересдача была назначена на понедельник после практики, практическая, на зачетном стенде, при комиссии кафедры. Практическая, а не письменная, это я отметил сразу как хороший знак и как плохой одновременно. Хороший: на стенде я дома, стенд, это железо, а железо меня слушается. Плохой: стенд означал, что проверять будут не только расчет, но и руки, а руки мои кафедра три года мечтала поймать на неуставщине.

Понедельник пересдачи выпал на первый день после практики, и я шел на кафедру в кампусной серой форме, отвыкнув от нее за шесть недель синей технической, и чувствовал себя переодетым, как чувствовали себя в первый день практики те, кто не с производства. Смешно, как быстро тело выбирает, где ему дом. Шесть недель на причале, и серая кадетская форма стала гостевой, а рабочая синяя своей. Я это отметил и убрал на полку к прочим наблюдениям о себе: пригодится, когда буду думать, куда идти после выпуска.

Стенд я увидел в понедельник утром и оценил с порога, одним взглядом, как оцениваю всякое железо, к которому меня подпускают.

Стенд был старый. Старше моей тройки, старше меня, ровесник, наверное, той эпохи, когда электротехнику на этом кампусе преподавали еще конкордатцы. Типовой учебный стенд для сборки и исследования цепей: наборное поле, источники, измерительные приборы, коммутация. За десятилетия эксплуатации тысячами курсантских рук он приобрел то, что приобретает всякое учебное железо: разболтанные клеммы, подуставшую изоляцию, приборы с историей и силовой ввод, к которому я, войдя, принюхался автоматически и отметил слабый, очень слабый, на грани, запах перегретого лака. Старый силовой контур. Работающий на пределе. Как моя магистраль. Как все в этой Империи, что «эксплуатируется по согласованию».

Я отметил запах, положил на полку и сел за стенд. Про запах я тогда не подумал ничего особенного: старое железо пахнет старым железом, а работать надо с тем, что дали. Знал бы я. Хотя нет, если бы знал, вел бы себя точно так же: другого способа сдать эту пересдачу у меня не было.

Комиссия состояла из трех преподавателей кафедры, включая того самого, с первого курса, моего личного оппонента по методологии. Он сидел в центре, немолодой, сухой, с лицом человека, который три года ждал реванша и наконец дождался, только реванш пришел не в том формате, на какой он рассчитывал: не он экзаменует зарвавшегося квотника, а система заставляет зарвавшегося квотника прийти к нему на поклон за «отлично». Обе стороны это понимали. Обе держали лицо.

Задание выдали серьезное, выпускного уровня: собрать заданную цепь, провести исследование при трех режимах, снять характеристики, объяснить результаты, ответить на дополнительные. Цепь была нетривиальная: смешанное соединение с реактивными элементами, из тех задач, где считающий в уме легко ошибается на знаке, а считающий по канону тратит полстраницы, но не ошибается. Кафедра выбрала ее не случайно, я это оценил: задача была устроена так, чтобы мой способ, устный, оказался рискованнее их способа, письменного. Классический ход умного оппонента: не запрещать тебе твое оружие, а выбрать поле, где твое оружие хуже. Я принял вызов с уважением. Разложил бланк, взял карандаш и приготовился воевать на чужом поле их же оружием, держа свое в резерве для проверки.

Я принял задание, разложил, начал.

И пошло оно, к моему удивлению, гладко. Даже слишком.

Я собирал цепь на наборном поле, аккуратно, по-уставному, проговаривая ходы вслух, на их языке, билингвом, как учила Мири: в голове своим способом, на бумаге и в словах их. Комиссия слушала. Оппонент искал, к чему прицепиться, и не находил: я не давал повода, я был безупречен до тошноты, я расписывал даже то, что видел с закрытыми глазами, потому что для «отлично» этой кафедре нужна была не правота, а покорность формату, и я формат исполнял, как исполняют устав на плацу, ненавидя и соблюдая. Первый режим сняли. Второй. Характеристики легли. Оппонент задал дополнительный вопрос с подвохом, я ответил по канону, без блеска, ровно так, как он хотел. Пересдача шла к «отлично», и шла издевательски-гладко, и я уже чувствовал ее у себя в кармане, рядом с рекомендацией.

На предпоследнем задании стенд загорелся.

По-настоящему. Не искра, не запах, не «показалось». Из-под кожуха силового ввода, того самого, что пах лаком с утра, пошел дым, сначала струйкой, потом гуще, и в дыме мелькнул характерный рыжий язычок, и по классу поплыл запах, который я знаю лучше собственного имени: горящая изоляция. Изношенный силовой контур, работавший три десятилетия на пределе, встретил нагрузку выпускного задания и сделал то, что делает всякий изношенный силовой контур, у которого замену переносят из квартала в квартал: сдал. Та же имперская экономия, что убила магистраль. Та же, что тремя годами раньше на «Наковальне».

Я не думал про отца в ту секунду. Я вообще не думал. В такие секунды не думают, в такие секунды работает то, что записано глубже мыслей, в спинном мозге, целинской школой и тремя пожарами. Но на долю секунды, между тем как я увидел дым и тем как начал действовать, я поймал носом запах, которого в этом классе не было и быть не могло: запах горящего уплотнителя. Купольного. Домашнего. Его тут не было. Он пришел из памяти, вызванный родственным запахом горящей изоляции, и ушел так же быстро, как пришел, оставив меня работать.

А работал я так.

Первое: доклад. В голос, четко, на весь класс: «Возгорание силового ввода. Обесточиваю стенд». Сначала слово, потом руки, «Наковальня» вбита намертво.

Второе: обесточить. Я знал этот стенд уже полтора часа, знал его схему питания, знал, где главный рубильник и знал, что рубильник, старый, разболтанный, может закиснуть в самый неподходящий момент. Я не пошел к рубильнику. Я сделал байпас: сдернул силовую перемычку на наборном поле, разорвав контур до ввода, обесточив горящий участок изнутри, руками, за полторы секунды, потому что через наборное поле было ближе и надежнее, чем через капризный рубильник. Неуставно. Эффективно. По-свалочному.

Третье, одновременно со вторым, одним словом, не оборачиваясь, соседям по классу, которые сидели за такими же стендами: «Отойти от стендов, к двери». Одно слово команды, и класс отодвинулся: когда человек командует в дыму спокойным голосом, его слушаются, не спрашивая звания. Красного в классе не было. Значит, красный тут я. Формула сложилась в голове сама, из практики, из Брасса, из шести недель дальнего причала, и я ее даже не удивился, я ее исполнил.

Четвертое: сбить очаг. Огнетушитель в классе висел на положенном месте, я знал где, я всегда знаю, где висит огнетушитель, это первое, что я осматриваю в любом помещении, привычка Целины. Но до огнетушителя было три шага, а перемычку я уже сдернул, контур обесточил, и очаг, лишенный питания, дымил, но уже не рос. Я взял огнетушитель, сбил рыжий язычок коротким пуском, по уплотнению, точечно, не заливая весь стенд, потому что заливать весь стенд, это добить приборы, а приборы казенные, за них потом отвечать. Очаг погас.

Пятое: ключ на семнадцать. Смешно, но факт: когда очаг был сбит, а класс у двери, я поймал себя на том, что стою над обесточенным стендом с ключом на семнадцать в руке. Не помню, когда достал. Рука достала сама, из кармана, где он живет всю жизнь, приготовившись доворачивать, отжимать, вскрывать, делать то, что делают руки, когда голова занята. Доворачивать было нечего. Я убрал ключ обратно. Вместе с ключом рука вынула из кармана и виток синей изоленты, рабочей, отмотанной с общего мотка ремфонда: свалочный набор выходит комплектом, ключ и лента, потому что на Целине этими двумя чинят все, что чинится в принципе, а что не чинится ими, то не чинится вообще. Класс посмотрел на витую синюю ленту в моей руке так, будто я достал в горящем классе столовые приборы. Ленту я тоже убрал.