Мальчик из Ямы: Выпускной (СИ). Страница 27

— Да, и по кампусу. Кому актуально. Кафедра электротехники назначила пересдачи выпускного курса. Кто в списке, знает. Дата, через десять дней.

Я знал. Я был в списке с осени, с того вторника, когда лаборант догнал меня у аудитории Рэнны Тал. Пересдача электротехники, на «отлично», без которой первая строка листа оставалась «математически возможной, но не предусмотренной». Пока я летал, изучал магистрали и вытаскивал перегоны, кафедральная стихия дозрела и назначила день.

Через десять дней. Стенд старый. Комиссия просила передать: без фокусов.

Я стоял на утреннем построении с рекомендацией на «Меридиан» в кармане и с пересдачей электротехники через десять дней в расписании, и думал о том, что расписание года, эта бездушная машина, знает свое дело туго: как только у мечты появился адрес, тут же выкатило на дорогу ту единственную кафедру, с которой у меня три года заморожена война. Мечта и хвост всегда ходят парой. Кто ходил по расписаниям, тот знает: их специально ставят рядом, чтоб человек не расслаблялся между.

Ну что ж. Закрыть лист, сказал Брасс. Закрою. У меня теперь была рекомендация на «Меридиан», первая строка в планах и десять дней до войны с кафедрой, которая три года хранит на меня зуб при постоянной температуре. Начнем с электротехники. Патрон в кармане, тетрадь в другом, а войну с кафедрой, как и всякую войну по расписанию, лучше встречать не вовремя, а раньше срока.

Глава 11

Второй пожар

Про мою войну с кафедрой электротехники надо рассказать с начала, потому что без предыстории пересдача выглядит просто пересдачей, а это была не пересдача. Это была кампания, замороженная три года назад по обоюдному истощению сторон, и теперь размороженная приказом о выпускном листе.

Началось все на первом курсе, банально. Кафедра требовала решать задачи по расчету цепей строго по канону: полная схема замещения, система уравнений, метод узловых потенциалов, все ходы записаны. Я решал в уме и на бумаге показывал ответ. Ответ всегда сходился. Ходов не было. Для кафедры это выглядело как жульничество или наглость, для меня как экономия: зачем расписывать на полстраницы то, что видишь целиком, как видишь неисправность в щитке, не составляя уравнений щитка. Мы схлестнулись на первом же коллоквиуме, потом на втором, и кончилось это «удовлетворительно» в годовой ведомости, оценкой не знаний, а несговорчивости, о чем я тогда же и написал в своей хронике первого курса.

Три года мы держали перемирие: я на электротехнику ходил, сдавал текущее ровно на «удовлетворительно», кафедра ставила ровно «удовлетворительно», и обе стороны делали вид, что фронта нет. А теперь арифметика выпускного листа этот замороженный фронт разморозила: первокурсная тройка тянула мой сводный коэффициент вниз ровно настолько, чтобы первая строка оставалась «математически возможной, но не предусмотренной». Пересдать на «отлично» в статусе выпускной означало перекрыть тройку с коэффициентом и сдвинуть арифметику в мою пользу. А пересдавать предстояло на той самой кафедре, у той самой комиссии, с тем самым отношением.

Готовился я десять дней, урывками между полетами, и готовился не так, как готовятся к экзамену. К экзамену готовятся, заучивая. Я готовился, вспоминая, как разговаривают с этой конкретной кафедрой, чтобы тебя услышали, не выведя из себя. Мири помогала с формальной стороной: гоняла меня по каноническим методам решения, тем самым, которые я презирал, потому что для «отлично» мало было получить правильный ответ, надо было получить его тем способом, который кафедра признает своим. Инструктаж ее звучал так: «Ты будешь решать двумя контурами, курсант. В голове своим способом, для скорости. На бумаге их способом, для оценки. Это называется билингвизм. Ты его практикуешь четыре года, просто с бумагами, а не с цепями».

Десять дней подготовки, к слову, пришлись на конец практики, и совмещать их было отдельным упражнением по логистике времени. Днем полеты, теперь уже сложные, с маршрутами и элементами; вечером обслуживание; ночью телеметрия с Мири по полетам, а после телеметрии, вторым заходом, электротехника. Спал я в те десять дней меньше обычного, по три с половиной часа, и держался на том, на чем держится всякий целинский организм в аврал: на графике и на злости. График составила Мири, разбив материал на десять вечеров с нарастающей сложностью. Злость я поставлял сам, ее у меня к этой кафедре накопилось за три года с запасом.

Последние два дня практики закрылись без происшествий: старик мой вернулся с платформы с новой магистралью, я слетал на нем прощальный вылет программы, сдал последний допуск, и Брасс на итоговом разборе смены сказал мне то, что я ношу рядом с «поживет» и «штатно»: «Форк. Практику закрыл первым по смене. Характеристику пишу отдельно, придешь распишешься». Что он там напишет, я гадать не стал, но само слово «отдельно» отметил: отдельно пишут не всем.

Первым по смене я пробыл до вечера.

Вечером на доске дальнего причала, рядом с графиком развозки, повесили лист с флотской шапкой, общий на курс: «Шестая ступень. Полеты выше воздуха. Учебный корвет первой категории. Убытие в понедельник». Ниже шли двенадцать фамилий. Я прочитал их по своей методе, сначала целиком, потом по строкам, хотя хватило бы и целиком: моей там не было. Был Крас, и это я принял без спора, Крас летает чисто. Был кадет четвертой смены, тот самый, что месяц назад здоровался с полосой за руку. Было еще девять человек, из которых лично я подпустил бы к живой машине троих. И была одна фамилия из параллельного потока, четвертой строкой, к которой я не смог приставить лица, сколько ни старался: так бывает с людьми, которые четыре года сидят в середине аудитории и в середине ведомости.

Брасс стоял у той же доски, спиной ко мне, и читал тот же лист. Дочитал, поправил красный верх и ушел в каптерку, не обернувшись, и по его спине я понял две вещи: что этот список он видит не первый год и что спрашивать его не надо.

Писарь штаба в тот же вечер закрывал летные книжки. Мою он закрыл быстро, расписался и подвинул ко мне, и я посмотрел туда, куда три года старался не смотреть. Строк налета в книжке две. Нижняя, «в атмосфере», за практику выросла и выглядела как строка человека, который работал. Верхняя, «выше воздуха», стояла как стояла: шесть ноль, почерком первого курса, чернилами, которые успели порыжеть.

— Верхнюю не трогал. — Писарь говорил терминалу, как все они. — Нечем.

В нычке я задраил люк, сел на ящик и какое-то время молчал, потому что подбирал формулировку, а формулировка не подбиралась. Дней десять назад, на «Вехе», я записал про себя, что на систему не злюсь: злиться на систему за то, что она система, значит тратить заряд впустую. Правило было хорошее и кончилось у доски дальнего причала, на двенадцатой фамилии.

— Какого хрена. — Вышло негромко, и от этого хуже. — Объясни мне, как это устроено. Двести двадцать один час. Первый по смене, сегодня, при всех. Раненый борт посажен с первого захода, без права на второй круг. А выше воздуха в понедельник едет человек, который садится с подскоком на исправной машине. Я в эту Академию шел не за воздухом. Я шел наверх, мне туда надо с тех пор, как я себя помню. Четыре года, Мири. Шесть часов на табурете в пятнадцать лет, и с тех пор меня возят наверх грузом, сорок минут, ноль сотых в книжку.

Пауза была доборная, длиннее штатной.

— Принято. Злость обоснована, цифры верны, я проверила все четыре. Поправка одна: наверху у тебя шесть часов, они твои и обратной проводке не подлежат.

— Достань мне их порядок допуска. Флотский. Как попадают в этот список. Он где-то лежит, у всего на свете есть порядок, и я хочу прочитать, по какому пункту я туда не прошел.

— Нет.

Одним словом она мне не отвечала никогда. Я ждал.

— Документ лежит во флотской сети, законного входа у меня туда нет. Войти я могу. Мы договорились, когда я вхожу туда, куда меня не звали: ради живых. Условие твое, и подпись под ним твоя. Сейчас никто не падает, курсант. Сейчас тебе обидно. Я бы хотела, чтобы это считалось. Не считается.