Мальчик из Ямы: Выпускной (СИ). Страница 19

Про целинскую школу и ее новый правовой статус, чтобы закрыть тему недели. В четверг на наземке я по привычке диагностировал соседний борт по звуку, сказал Уланову, что у его машины насос гидравлики выйдет из допуска недели через две, и осекся, ожидая штатное «не лезь не в свое». Вместо этого Уланов позвал техника, техник послушал, кивнул и записал насос в план. А в пятницу в моей ведомости практики появилась первая запись в графе, о существовании которой я не знал: «допуск по фактическим навыкам, диагностика на слух, подтверждено». Есть, оказывается, такая графа. Три года то, что я умею, числилось по ведомству наглости, а тут выяснилось, что у Империи для этого заготовлена графа, просто хранят ее на дальнем причале и выдают не всем. Я ходил остаток дня, как человек, которому вернули конфискованное. Непривычно до смешного: организм продолжал прятать навык по углам, а навык уже был легализован, обмерен и подшит.

Неделя закрылась в воскресенье разбором полетов, общим, по смене, и на разборе Брасс говорил про каждого по минуте, сухо, по делу. Про меня было: «Форк. Летает штатно. Замечаний два, оба парированы в полете». И все, и следующий, и я сидел со своим «штатно» и своими двумя замечаниями, которые он сам же и парировал своей ладонью, и чувствовал себя человеком, которому заплатили ровно по счету, без чаевых и без обсчета. Редчайшее в моей биографии ощущение. На Целине обсчитывали, в Академии недоплачивали, а тут, на дальнем причале, в смене номер пять, расчет шел копейка в копейку.

После разбора, когда смена расходилась, он задержал меня у борта. Стоял, смотрел не на меня, на машину, на моего латаного старика, и молчал столько, что я успел перебрать в голове три возможных повестки. Потом, не поворачивая головы от машины:

— Форк. Вы летаете, как чините.

Пауза. Я ждал продолжения, потому что интонация была не финальная, интонация была двоеточием.

— Это комплимент наполовину. — Брасс повернулся и пошел к ангару.

Какая половина комплимент, а какая нет, он не объяснил. Я стоял у борта, положив ладонь на холодеющую обшивку, и старик остывал подо мной с мелким потрескиванием, как остывает всякое честное железо после честной работы. Летаю, как чиню. Я вертел фразу так и этак, и она поворачивалась обеими половинами по очереди, и ни одна не хотела объявлять себя. На полку. Рядом с «пока это ваша сильная сторона».

Полка моя, замечу, к середине года набрала загрузку, при которой на Целине уже ставят вторую стойку. Что-то они все знали про меня, эти люди с их недоговоренными фразами. Что-то они видели с высоты своих лет, чего я со своих восемнадцати не видел, и говорили об этом ровно половину, как выдают половину пайка, чтобы человек дошел до места сам.

Дойду, решил я, запирая борт по описи. Мне не привыкать. У меня вся жизнь, это дорога до места своим ходом, с половиной пайка и полной тетрадью.

Глава 8

Телеметрия по ночам

Жизнь на практике устоялась к третьей неделе, и устоялась она в ритм, который я знал всем телом еще с Целины: день на железе, вечер на обслуживании, ночь на разборе. Разница с Целиной состояла в том, что здесь этот ритм назывался учебным планом и за него не штрафовали.

День выглядел так. Подъем, развозка, построение смены, полетное задание. Летали мы теперь по полной программе: зона, отработка элементов, первые короткие маршруты. Первый маршрут заслуживает абзаца: сорок минут по трем точкам, платформа-маяк, приводной буй, возврат, и на этом маршруте я впервые работал с картой не как с картинкой, а как с документом, по-штурмански: расчетное время на точку, поправка на ветер, контроль по створам. Старик на маршруте шел ровнее, чем в зоне: длинная прямая, его стихия, машина сорок лет возила курсантов по этим же трем точкам и, подозреваю, могла бы пройти маршрут без экипажа, из уважения к традиции. На второй точке я доложил прохождение на четырнадцать секунд раньше расчета, и Брасс в эфире отозвался своим «принял», а потом, после паузы: «Четырнадцать секунд. Ветер посчитал или угадал?» Посчитал, доложил я. «Тогда почему не ноль?» Вот так у нас шла учеба: за четырнадцать секунд опережения спрашивали строже, чем за минуту опоздания. Логика красных: угадавший опасней ошибившегося, потому что ошибку видно, а везение притворяется умением.

Старик работал честно, я закрывал упражнение за упражнением, и замечания Брасса на разборах съеживались от «двух, парированных в полете» до одного, а в четверг третьей недели прозвучало неслыханное: «Форк. Без замечаний». Смена посмотрела на меня, как смотрят на кадета, которому инструктор подарил именные часы. Я сделал каменное лицо. Внутри у меня играл духовой оркестр в составе примерно роты. Вечером по развозке дошло, что Крас в своей смене услышал то же «без замечаний» на день раньше, и оркестр сократился до полуроты.

Вечер выглядел так: обслуживание по графику, наряды по смене, ужин. А ночь, ночь выглядела как самое интересное, и про нее эта глава.

На практике есть регламентная процедура, о которой я обязан рассказать подробно, потому что она сделала мне половину года. Называется «работа над ошибками». Каждый полет пишется бортовым регистратором: параметры, управление, траектория, переговоры. И записи этих полетов, копии, кадетам выдают на руки, под роспись, с формулировкой «для самостоятельного анализа». Выдают всем. Забирают, как выяснилось, единицы: за третью неделю у окна выдачи я встретил троих, включая себя, и один из троих перепутал окно.

Я забирал все. Каждый вылет, каждую рулежку, полный пакет. Писарь у окна выдачи первое время смотрел на меня с подозрением, потом привык и стал готовить мой пакет заранее, потому что решил, что я готовлюсь в академию второй ступени. Разубеждать я не стал: версия была удобная, уважительная и объясняла мою прожорливость лучше правды. Правда была лучше и хуже одновременно: копии полетов кадета Форка ел по ночам самообучающийся военный ассистент, и ему было вкусно.

Для Мири летная телеметрия оказалась новым классом пищи. Документацию она знала, симуляторы съела еще осенью, но телеметрия живого полета, это другое: это не то, как машина устроена, и не то, как должна летать, а то, как она летала сегодня, со мной, в конкретном воздухе. Первую же ночь над первым пакетом она просидела молча от отбоя до двух, только индикатор моргал, и я уже засыпал на своем ящике, когда индикатор перестал моргать и загорелся ровно:

— Разбор готов. Начнем с главного. Твой крен на третьем развороте.

— Знаю. — Глаз я не открыл. — Перекладываю на полградуса. Мелочь, в допуске, Брасс не отмечает.

— Не мелочь. Закономерность. Во всех восьми полетах пакета крен на третьем развороте перекладывается на полградуса влево. Только влево. Только на третьем развороте, при заходе против часовой. Знаешь, почему?

Я проснулся. Такие вопросы она задает не для проверки: она задает их, когда ответ уже есть и он ей не нравится.

— Почему?

— Потому что третий разворот против часовой, это единственная точка захода, где полоса уходит из левого сектора обзора. Твой крен не ошибка, курсант. Твой крен, это привычка. Ты кренишь туда, где у мусоровоза был мертвый сектор.

Я сидел на ящике в темной нычке и молчал, наверное, минуту.

У мусоровоза, на котором я отработал с одиннадцати до четырнадцати, кабина стояла со смещением влево, и левый нижний сектор закрывала силовая стойка. Слепая зона. Я выучился ее компенсировать телом раньше, чем узнал слово «компенсация»: подныривать головой, а где не помогало, докручивать корпус машины на те самые полградуса, чтобы стойка съезжала с линии взгляда. Три с лишним года за рычагами, тысячи циклов, привычка вросла в позвоночник, и позвоночник, пересев с мусоровоза на учебный шаттл, продолжал докручивать машину под слепую зону, которой больше не было.

Она объяснила мне мои собственные руки. Семь лет эти руки считались моим единственным бесспорным активом, я знал их, как знаю свой ящик, и вот пришла моя напарница с пакетом телеметрии и показала мне в моих руках комнату, в которой я никогда не был. Ощущение это ни с чем не спутать и ничем не заменить: тебя прочитали глубже, чем ты сам умеешь читаться, и прочитали не для того, чтобы поймать, а для того, чтобы починить. В ремонтной мастерской такая диагностика стоила бы месячного жалованья, а мне она досталась даром, ночью, между двумя пакетами телеметрии.