Маньчжурский гамбит 7 (СИ). Страница 40

— Через месяц. Может, чуть позже.

— Куда?

— Соломон Маркович…

— Ой, я вас умоляю. Мне за мою жизнь столько всего не сказали, что я давно должен кушать фаршмак со своей двоюродной тётушкой Софой. А она, чтобы вы понимали, померла ещё десять лет назад. Однако, как вы заметили, я вполне себе жив и здоров. Потому что умею хранить секреты, князь.

— Дело не в том, что я вам не доверяю, — пришлось тактично ответить ростовщику. — Просто пока мне понятна лишь первая точка моего будущего путешествия. Но там я тоже не задержусь. Она будет проходная.

Соломон помолчал, потом задал самый главный, наверное, для него вопрос:

— Тимофея Ильича вы забираете с собой.

— Забираю. Он и не останется сам. Мы с ним как одно целое.

— Стало быть… — Ростовщик не договорил.

— Стало быть, если у них сладится, Рахиль Соломоновна уедет тоже, — закончил я. — Вот поэтому и завёл разговор сейчас, а не через месяц. Дом в городе вы просили, чтобы жить рядом с дочерью. Этого дома не будет. Решил, вы должны понимать всю ситуацию ясно и принимать решение взвешенно, имея все вводные.

Блаун встал, прошёлся по кабинету, снова сел.

— Вы знаете, что придётся ради этого брака сделать Рахиль, — сказал он тихо.

— Знаю.

Конечно, ростовщик говорил о смене веры и о крещении. Тут сложно не понять суть вопроса.

— Ничего вы не знаете, князь. — Соломон махнул рукой. — Не будем. Не сегодня. Я вас услышал и очень вам благодарен за честность. Пожалуй, вы могли бы молчать до последнего, а потом просто поставить меня перед фактом. Тогда я потерял бы дочь в буквальном смысле слова. Она не только стала бы православной, но и уехала бы далеко от меня.

Помолчали.

Потом ростовщик вдруг выпрямился, его лицо неуловимо изменилось. Еврей снова стал собранным и деловым.

— Хорошо. Вы своё сказали, я своё подумаю. Теперь давайте о деле, потому что вы, Павел Александрович, при всём уме иногда рассуждаете как гимназист. Вы собрались уезжать. Прекрасно. На чём поедете?

— На поезде, полагаю.

— На поезде, — повторил он с непередаваемым выражением. — А бумаги? У ваших людей на руках беженские справки, выписанные бог знает кем в Чите. С такой справкой вас снимут с поезда на первой же станции за полосой отчуждения. И это при самом лучшем раскладе, когда у проверяющего хорошее настроение и спокойная жена, которая не делает ему нерв.

Об этом я, признаться, думал. Только до конкретики руки не дошли — последние дни было чем заняться.

— Едут не все, — сказал я. — Часть общины останется при производстве. Новому хозяину нужны рабочие руки, это оговорено. Поедут те, кто захочет.

— Сколько?

— Ещё не спрашивал.

— Спросите. — Соломон загнул палец. — Первое: паспорта. Нансеновские, через консульскую комиссию. Дело долгое, месяца полтора, если начать сегодня. У вас месяц. Значит, начинать надо было вчера. Второе: визы, и тут всё зависит от того, куда вы едете, а вы не говорите. Третье: билеты, которые в нынешние времена покупают не в кассе, а у нужного человека. — Он поднял на меня взгляд. — Список. Поимённо, с возрастом и местом рождения. Без списка я даже начинать не стану.

— Будет вам список. — Тут я помедлил. — Одно имя могу назвать уже сейчас. Манью поедет княгиней Арсеньевой.

Блаун уставился на меня как на вексель, в подлинности которого сомневается.

— Однако, князь. Китаянку забираете вы. Мою дочь — ваш казак. — Ростовщик покачал головой. — Вы решили, что в Харбине слишком много невест и город надо освободить? Вашей невесте тоже придётся креститься, вы же в курсе?

— В курсе, Соломон Маркович.

— Ладно. — Он вздохнул. — Список, князь. И побыстрее. Терпеть не могу, когда надо заниматься делом, а у меня на руках ровным счётом ничего.

На том и порешили. Я пообещал Блауну заняться списком прямо в ближайшие дни. Тот факт, что еврей сам вызвался всё устроить и помочь, радовал безмерно. Мне не пришлось просить его, что-то объяснять и разжёвывать. При этом, что особенно интересно, Соломон не спрашивал, а с какого перепуга мне вообще стукнуло в голову куда-то ехать. Это ещё раз подтверждает наличие у него острого ума. Думаю, мой партнёр сам понимает, какие перспективы грозят региону.

Мы ещё почти час говорили о деловых вопросах. Включая моё недавнее выступление на приёме губернатора. Соломон добавил в мою копилку слухов кучу забавных историй, которые теперь ходят по городу о князе Арсеньеве.

Затем я поблагодарил за чай, за компанию. Поднялся, снял с вешалки шубу. Два часа с лишним. Тимофею должно было хватить.

Уже у портьеры Блаун меня окликнул:

— Павел Александрович.

— Да?

— Рахили пока не говорите. Про отъезд.

— Не собирался.

— Вот и хорошо. — Он смотрел мимо меня, в угол. — Я ей сам скажу. Когда буду понимать, как правильно надлежит поступить.

Мы вышли в зал. Мойша тут же вскочил из-за конторки, снова поклонился. Рахиль стояла у витрины и старательно делала вид, что протирает серебро. Подняла голову, глянула на меня. Я улыбнулся в ответ. Соломон прав, не мне сообщать девушке, что скоро предстоит отъезд. А я почему-то уверен, Рахиль не откажется от Тимофея и поедет с ним.

Попрощался с семейством Блаунов, вышел на улицу. Мороз тут же обжёг лицо.

Пролётка стояла там же, где мы её оставили. Маруся дремала под попоной, выпуская из ноздрей пар. А вот Ерёма уже сидел на облучке — ссутулившись, руки в рукавицах на коленях, вид самый что ни на есть будничный.

Завидев меня, возница встрепенулся, соскочил на снег, начал стягивать попону.

— Сходил в чайную? — поинтересовался я, останавливаясь у подножки.

— Благодарствую, ваше сиятельство, сходил. — Ерёма сложил попону вчетверо, сунул под сиденье. — В чайной у Митрофана сидел. Вон та, что на углу. Чаю взял с баранками. Тамошний половой, между прочим, за Марусей приглядывал, я ему пятак дал.

— Тимофей не возвращался?

— Не-а. — Возница почесал бороду. — Не показывался покуда. Оно и понятно, дело такое. Колечко-то не пряник, его поди выбери.

Не успел возница договорить, как в дальнем конце улицы показался вахмистр.

Он шёл от перекрёстка неторопливо, вразвалочку.

— Ваше сиятельство, — доложился вахмистр, как только оказался рядом. — Задержался малость. Прощения просим.

— Выбрал?

— Дык… — Пластун развёл ручищами. — Оно, Павел Саныч, знаете как. Заходишь — у них под стеклом этого добра видимо-невидимо. И всё блестит. Приказчик мне давай выкладывать: вот, говорит, с камушком, вот с двумя, а вот с красным. Я ему толкую — мне бы попроще. А он глядит так, будто я его обидел кровно.

— И чем кончилось?

— Ничем покуда. — Тимоха огорчённо крякнул. — Присмотрел одно, гладкое, без баловства. Токма цену заломили такую, что я подумал-подумал да и пошёл. В другую лавку сходил. Там дешевле, да работа хуже. В общем, надо ещё поглядеть.

Естественно, никакие колечки Тимоха не выбирал. Задача у него была одна — следить за Ерёмой. И вот что интересно. Если он упомянул, что пришлось между лавками метаться, значит, Ерёма куда-то отлучался.

— Гляди не затягивай, — обронил я с невозмутимым видом и полез в пролётку.

Казак уселся рядом.

Возница цокнул, тронул вожжи. Маруся с явным неудовольствием оторвалась от своих лошадиных размышлений и потащила нас в сторону Пристани.

Всю дорогу я рассказывал вахмистру, как прекрасно идут дела у Соломона и как замечательно выглядит Рахиль.

Тимофей слушал, кивал, поддакивал. Иногда вставлял короткие фразы. В общем, ничего не значащий разговор, который ведут два товарища.

Пристань уже гудела вовсю. Лотки, рикши, крики, полозья скрипят. Мимо протащили сани с углём, следом пробежала стайка мальчишек. Обычное утро обычного города.

Как только покатили к лесопилке, караульные моментально распахнули ворота. Мы въехали на территорию.

Я выбрался, огляделся.

Община, как обычно, занималась активными делами. У конюшни семёновцы таскали сено, от столовой тянуло дымком, за баней стучал молоток коваля. Этот, по идее, должен уже закончить. Тут же откуда-то со стороны вагона, где по-прежнему стоял наш танк, появился Гастон. Глянул на меня, отрицательно качнул головой. Мол, никто никуда не выходил, сказать нечего.