Маньчжурский гамбит 7 (СИ). Страница 39

Тимофей кивнул, развернулся и зашагал по улице. Через десяток шагов свернул за угол и пропал. Уж что-что, а исчезать пластун умеет. Появляться, когда никто не ждёт, оставаясь невидимым, — тоже.

Я поднялся на крыльцо лавки, взялся за ручку двери и обернулся. Ерёма возился с попоной, заботливо укрывал Марусе спину и что-то ей нашёптывал.

Третья байка ушла. Теперь оставалось ждать.

Глава 19

Лавка Соломона встретила меня неизменным полумраком и запахом, свойственным всяким антикварным заведениям. Внутри за эти дни ничего не изменилось — прилавок, витрина с побрякушками, тяжёлая бархатная портьера в глубине.

Вот только за конторкой сидел незнакомый молодой человек. Лет двадцати пяти, в аккуратном сюртуке, с прилизанными волосами. При моём появлении он поднялся, поклонился и вежливо поинтересовался, чем может служить.

Признаться, я слегка опешил. За всё время знакомства с Блауном в этой лавке видел ровно двух человек. Самого ростовщика и его дочь.

— Князь Арсеньев к Соломону Марковичу, — коротко представился я.

Молодой человек кивнул, скрылся за портьерой. Почти сразу оттуда донеслось знакомое шарканье, и появился сам хозяин.

— Ой, кто к нам пожаловал! — Блаун всплеснул руками, снял очки. — Павел Александрович! А я, между прочим, сам намеревался к вам ехать. Думал подгадать к обеду, чтобы вкусить прекрасных щей вашей Арины. Не торопился, чтобы дать вам выспаться. Молодёжь нынче спит подолгу.

— Не знаю, как молодёжь, Соломон Маркович, а у меня подолгу точно не выходит. Решил сам приехать. — Я приобнял ростовщика за плечо, будто приветствуя, и тихонько спросил: — Кто это у вас за конторкой?

— Это? — Ростовщик покосился на молодого человека и вздохнул с непередаваемой скорбью. — Это, князь, называется «старость». А если говорить конкретно об этом поце, так то Мойша, сын покойного Гершковича. Прежде служил у Каспе по ювелирной части. Вот, взял его на должность приказчика.

— Вы? Взяли человека в лавку? — не поверил я. — Ещё скажите, что платите ему заработную плату.

— Ну конечно, я бы никому ничего не платил! — Соломон всплеснул руками. — Но только народ нынче ушлый, ради опыта и за спасибо работать никто не хочет. Так что не остаётся ничего другого. Плачу жалованье, да. Как положено. Но без помощника мне уже не управиться.

Блаун покачал головой:

— Считайте сами, князь. Ваши колонны. Вы же то одну хотели, теперь вам две подавай. А медь? Её поди ещё раздобудь. Потом бумаги справь. Потом ваши казаки и бумаги на них. Знаете, сколько бедному Соломону пришлось бегать? Все ноженьки сбил. Плюс мои собственные дела, которые, представьте, тоже никуда не делись. Я старый человек, больной и уставший, а не резвый жеребец. Всего сразу не могу успеть. Кто-то должен сидеть в зале и говорить «его нет, зайдите завтра».

— Конечно, конечно, — я с улыбкой поднял руки, мол, сдаюсь. — Совершенно не спорю с вами, Соломон Маркович.

Мы прошли за портьеру. Я устроился в кресле, Блаун привычно примостился на краешке дивана. Вечная его манера — сидеть так, будто он тут проситель, а не хозяин.

— Чаю? — спросил ростовщик и, не дожидаясь ответа, крикнул в сторону зала: — Рахиль! Будь добра, нам с князем чаю!

Выждал секунду, потом пояснил, понизив голос:

— Мойшу в кабинет не пускаю. Мальчик хороший, честный, но новый. А новому человеку, Павел Александрович, полагается три года смотреть на прилавок и ни разу не совать свой нос дальше положенного.

Рахиль появилась через пару минут с подносом. Чай, сахар вприкуску, две чашки. Поставила на низкий столик, выпрямилась.

— Здравствуйте, Павел Александрович, — кивнула она мне.

— Здравствуйте, Рахиль Соломоновна.

Девушка чуть помедлила. Спрашивать при отце не стала, но взгляд был такой, что и слов не надо. Я едва заметно кивнул. Мол, жив ваш вахмистр, здоров.

Рахиль опустила ресницы, еле заметно кивнула, вышла и задёрнула портьеру.

Соломон проводил дочь взглядом, покачал головой. Потом взялся за чайник.

— Ну-с. Извольте.

Он разлил горячий напиток, затем встал, подошёл к столу. Залез в ящик и выложил передо мной кожаную папку.

— Ваша вспомогательная команда. Как обещано, к понедельнику.

Бумаги я просмотрел внимательно, лист за листом.

Список за подписью начальника гарнизона, с оттиском. Пятьдесят человек поимённо. Отдельным приложением лошади и винтовки, записанные за военным ведомством. Предписание о порядке довольствия, из которого следовало, что кормит, одевает и платит тот, к кому команда приставлена. То есть я. И квитанция о внесении кормовых в казну, с печатью и датой.

Придраться было не к чему. Старый лис сработал безупречно.

— Знаете, что тут самое дорогое? — Блаун ткнул пальцем в квитанцию. — Вот эта бумажка. Потому что она скучная. Мятеж — это интересно, о мятеже говорят в ресторанах. А человек, который вносит кормовые в казну по числу душ и лошадей, — это, простите, тоска. На такого никто не смотрит.

— Соломон Маркович, вы как всегда на высоте, — я почтительно склонил голову.

— Я аккуратный человек, князь. Это дешевле обходится. — Ростовщик пригубил чай. — Сдачи, кстати, не будет. Вы мне дали лишку, лишек ушёл писарям. В таких делах экономить — всё равно что чинить крышу через одну доску.

Бумаги я сложил, убрал во внутренний карман шубы, которая висела тут же на вешалке. С этим закончено. Оставалось ещё одно, о чём намеревался поговорить с евреем. Вернее, ехал-то я не ради этого, конечно, но раз уж так вышло, разумно будет закрыть все вопросы разом. Однако тема разговора деликатная, лучше не торопиться.

Мы ещё около пятнадцати минут поговорили о делах. Соломон расспросил, как идёт производство, я его заверил, что прекрасно. Чай в чашке шёл уже вторым кругом, а разговор до главного ещё не добрался. По моим прикидкам, с прихода в лавку минуло чуть больше получаса. Тимохе с Ерёмой было сказано — два часа, не меньше. Стало быть, торопиться некуда. Даже наоборот. Чем дольше просижу у Блауна, тем больше времени у пластуна, который сейчас где-то на морозе ходит тенью за нашим возницей.

Взял чайник сам, долил и себе, и хозяину. Ростовщик глянул на это с лёгким удивлением — гости в его кабинете за чайник ещё не хватались, — но промолчал.

— Соломон Маркович, теперь другое. Про Тимофея и Рахиль Соломоновну хочу побеседовать.

— Так про то был разговор не так давно. В пятницу, — ровно произнёс Блаун. — Я сказал, что подумаю. Я думаю. Вы хотите, чтобы старый еврей думал быстрее? Быстрее у меня получается только считать.

— Хочу, чтобы думали в верном направлении. Вы велели Тимофею просить у меня дом в городе. Так вот, дома не будет.

Ростовщик поставил чашку на самый край столика, посмотрел на меня хмуро.

— Не ожидал от вас такой скупости, князь. На казаков денег не жалко, а на дом для…

— Дело не в деньгах. Я уезжаю из Харбина.

В кабинете сделалось тихо. Из зала доносился скрип половиц под ногами Мойши, больше ничего.

Соломон не ахнул, не всплеснул руками. Только взял чашку, повертел её и поставил обратно.

— Ну наконец-то, — произнёс он. — А я ведь, Павел Александрович, нечто такое и подозревал. Больно вы свободны в своих поступках. Так ведёт себя человек, которому плевать, какая репутация у него сложится, а значит, жить в Харбине он не собирается. Если уезжать планируете, то и производство, так понимаю, продадите. Не потащите же вы с собой эту чёртову колонну. Покупатель уж есть, иначе вы бы сидели тут и осторожно спрашивали, не знаю ли я кого подходящего. Кто покупатель — не скажете.

Самое интересное, еврей выдавал всё это не в виде вопросов, а как утверждение. Будто и правда знал мои планы наперёд меня самого.

— Не скажу, — подтвердил я.

— И не надо. Если человек молчит о покупателе, значит, покупатель такой, что о нём лучше не знать. — Блаун выдержал паузу в несколько секунд, затем с показным равнодушием спросил: — Когда отъезд?