Настоящий американец 6 (СИ). Страница 7

Я отошёл.

— Кто владелец груза?

Голос был другой, и шёл он от трапа.

Там стоял человек в костюме и шляпе. Немолодой, плотный, спускался явно не первый раз в жизни — руку с поручня снял только внизу и ботинок не запачкал.

Я молча поднял руку.

Когда я вслед за этим профсоюзным клерком вылез из трюма, у борта уже стояли. Молча, широким кругом, и круг этот раздвинулся, когда я подошёл, и сомкнулся у меня за спиной.

Энтони Анастазио оказался невысоким и плотным, лет пятидесяти, седым, и походил он на преподавателя католического колледжа. Причём на такого преподавателя, у которого жена с хорошим вкусом и который стараниями этой жены одет с иголочки: двубортный костюм с широкими лацканами, сшитый на заказ и явно недёшево, белый галстук, белая гвоздика в петлице.

— Мистер Уилсон. — Он подал руку, и я её пожал. — Энтони Анастазио.

— Фрэнк Уилсон.

— Мне сказали, вы спускались вниз. — Он посмотрел куда-то мимо меня, в сторону раскрытого люка. — Спасибо вам за это.

Я промолчал, потому что благодарить меня было не за что.

— Их звали Майкл Донахью и Сальваторе Риццо, — сказал Анастазио. — Донахью я знал двадцать два года. Жену его зовут Эйлин, детей четверо, старшей пятнадцать, младшему семь. Риццо пришёл на берег в прошлом августе, ему было двадцать шесть. Женился в феврале, жена Тереза, и она на восьмом месяце. Оба из моего локала.

Он говорил негромко, и в этой тишине его слышали все.

— За это лето на нашем берегу мы схоронили четверых. — Он начал загибать пальцы и загнул все четыре, не торопясь. — В июне, в июле и двоих в августе. Ни один из них не был в газете, мистер Уилсон. Ни строчки. В понедельник мы собирались вот здесь, и я стоял вон там, у той стенки, и сам сказал этим людям, что больше терпеть нельзя. Своими словами сказал. При них.

— Я знаю, — сказал я. — Мне рассказали.

— Тогда вы понимаете, в каком я положении. — Анастазио развёл руками, и жест этот вышел у него очень естественным. — Они встали сами. Я их не собирал и не поднимал. Я им не начальник, мистер Уилсон, я их представитель. Начальник — это тот, кто платит, а я не плачу никому. Прикажу выйти на работу — они меня не послушают, и правильно сделают. После понедельника-то.

Вот тут всё и было сказано.

Порт будет стоять. Стоять он будет столько, сколько нужно, и остановил его не Анастазио, а совесть трудового народа, к которой сам Анастазио отношения не имеет и повлиять на неё не может. А если что-то когда-то изменится, то не потому, что он распорядился, а потому, что люди сами передумают.

Каждое слово — правда. И ни одного слова, за которое можно зацепиться.

— Мне искренне жаль, что это случилось с вашим грузом, — продолжал он. — Я слышал, у вас там красивые машины. Итальянские. Я сам, знаете, из Калабрии. Тропеа. Мальчишкой уехал.

Он помолчал.

— Вы же часто бываете в Италии. Да и в Калабрии, на моей родине, бывали. Вы там нашли этих бронзовых парней. Знаю-знаю, мистер Уилсон. Не думайте, что если мы докеры, то всё, чем мы живём, — это стропы, краны и машинное масло.

— Не думаю, — сказал я.

— Вы человек новый на этом берегу, мистер Уилсон, и не ваша вина, что вы наших порядков не знаете. Тут всё делается через людей. Не через бумаги, не через контору, а через людей, которые друг друга знают. Я так думаю, разумные люди всегда могут о чём-нибудь договориться. Не сегодня, конечно. Сегодня не время.

За спиной у меня кто-то переступил с ноги на ногу, и это было единственным звуком.

Бояться его я не боялся. Я слишком хорошо понимал, чего он может мне стоить.

Ссориться с профсоюзом мне нельзя. Никак. Впереди по-настоящему большая игра, а игра эта, если разобраться, вся упирается в порты — и порты эти под ним. Да что там Суэц. Возьми любое моё дело и потяни за ниточку: хоть экспорт, хоть импорт, всё кончается и начинается здесь. В Большом Яблоке и его окрестностях.

А если я сейчас не решу этот вопрос, то к вечеру каждый докер на этом берегу — буквально каждый, вплоть до самого последнего — будет знать, что Майка и Сальваторе убил Уилсон.

Через полторы недели я должен быть в Париже.

— Мистер Анастазио, — сказал я. — Делайте своё дело. Мы готовы сотрудничать, и моя дверь для вас всегда открыта.

Он посмотрел на меня внимательно. Секунды две.

— Это правильные слова, мистер Уилсон, — сказал Энтони Анастазио и снова протянул мне руку.

Руку я пожал во второй раз.

А через минуту у трапа стало людно.

Их было четверо: трое с блокнотами и один с камерой, уже расчехлённой. Шли они быстро, вдоль пакгауза, тем же путём, каким четверть часа назад шли мы, и никто их не останавливал и не спрашивал, куда они идут.

Я стоял и смотрел, как они приближаются.

Пирс принадлежал New York Dock Company. Ворота запирались, при воротах сидел вахтёр с лицензией портовой комиссии и с журналом, и репортёра на закрытый причал, где сегодня погибли двое, этот вахтёр не пустил бы ни при каких обстоятельствах — ни за деньги, ни по полицейской карточке, ни под угрозой увольнения. Пять минут назад за воротами не было никого.

«Начальник — это тот, кто платит, мистер Уилсон. А я не плачу никому», — вот что он сказал мне десять минут назад.

Ну да, ну да.

Не знаю, надеюсь что пока, что именно задумал этот профсоюзный хрен, но в любом случае его схему надо ломать. Он же точно вызвал репортёров для того, чтобы самому с ними общаться. Его версия событий планируется первой.

Но хрен вам по всей морде, мистер Анастазио. Что такое пиар, я знаю не хуже, а лучше тебя.

Так что надо бить первым.

Он даже не смотрел в мою сторону. Стоял вполоборота и ждал, пока к нему подойдут.

Я пошёл им навстречу.

— Джентльмены. Фрэнк Уилсон. Я сделаю заявление, и вы напишете его слово в слово.

Камера щёлкнула. Блокноты открылись.

— Сегодня утром на этом судне погибли два человека. Майкл Донахью, двадцать два года на этом берегу, четверо детей, старшей пятнадцать, младшему семь. И Сальваторе Риццо, двадцать шесть лет, женат с февраля.

Я говорил медленно, чтобы успевали записывать.

— Мистер Мэтьюз. Какие компенсации положены семьям погибших?

Перри шагнул вперёд, и папку он открывать не стал.

— Согласно закону о компенсациях работникам портов и гаваней от тысяча девятьсот двадцать седьмого года, вдова погибшего получает пособие в размере части его недельного заработка, — сказал он тем самым голосом, каким говорил в суде. — В настоящих обстоятельствах это порядка двадцати пяти долларов в неделю. Выплаты производятся работодателем, то есть стивидорной компанией, без установления чьей-либо вины.

— Двадцать пять долларов в неделю, — повторил я. — Двадцать пять долларов в неделю женщине, которая сегодня утром осталась без мужа. Двадцать пять долларов в неделю на четверых детей, которые больше никогда не увидят отца. И столько же — женщине, которая ждёт ребёнка и родит его вдовой.

Я сделал паузу и дал им записать.

— Это по закону. Закон свою работу сделал. Теперь моя очередь.

За спиной у меня стояли полторы сотни человек, и ни один из них не издавал ни звука.

— Я учреждаю фонд помощи пострадавшим на этом берегу и семьям погибших. Фонд будет выплачивать вдвое против того, что причитается по закону, и выплачивать столько, сколько положено, до последнего дня. Шестеро раненых — лечение целиком за мой счёт, любая больница, любой врач, сколько потребуется. И это не разовая выплата, джентльмены. Фонд остаётся здесь и после того, как я уеду.

— И чтобы между нами не было недопонимания, господа. Я не судовладелец. Я не работодатель погибших. Я один из сотен, если не тысяч, простых американских бизнесменов, которые ведут своё дело. Я владелец груза, не больше и не меньше. По закону я не отвечаю за случившееся ничем.

Я посмотрел в камеру.

— Это моя страна. Наша с вами Америка, и мы её вместе строим — я, вы и вот эти люди у меня за спиной. Человек погиб, разгружая мой груз. Мне неинтересно, что написано в бумагах о том, кто кому кем приходится.