Настоящий американец 6 (СИ). Страница 6

— То есть они стояли под стрелой?

— Да, именно.

— Кто у них главный? Хочу посмотреть на человека, которому настолько плевать на правила.

— Ха! Фрэнк! — Каллахэн даже сбился с шага. — Правила — это у нас в Миддлтауне. На твоей пивоварне, у Шелби. В Баффало будут правила. Да даже в Конго будут. А тут, чтоб его, Бруклин! Это тебе не лужайка перед твоим домом, куда по утрам Бэмби с мамой и папой приходят. Фрэнк, ты не забыл, что я так-то бывший коп? Я двадцать лет плавал в этом дерьме. Тут, мать его, Бруклин. Тут всем похеру! Вот если попадётся хороший бригадир, тогда да, он своим кулаком загонит в работягу понятия. Понятия, Фрэнк. Не правила.

— И всё-таки. Кто тут главный?

Каллахэн помолчал несколько шагов.

— Энтони Анастазио. Крутой Тони. Локал восемнадцать-четырнадцать, пятнадцать тысяч человек. Взял его в тридцать втором, к тридцать седьмому подмял ещё шесть локалов по всей набережной. Вице-президент ILA.

Локал — это отделение профсоюза, со своим номером и своими причалами. ILA — та контора, что объединяет все локалы разом.

Ну вот, уже понятнее. С этим я умею.

Прошлой зимой я летал в Баффало к Леону Бейтсу, президенту автомобильного профсоюза, сидел у него в номере, пил его скотч и слушал, как он воюет с Фордом. Я дал ему денег на его детище, он взял, и через некоторое время на заводах старика Генри начались забастовки. Схема простая как гвоздь: договариваешься наверху, платишь наверху — и внизу приходят в движение десятки тысяч человек, которых ты в глаза не видел.

— А работают они на кого? — спросил я. — Кто им платит?

— Стивидорная компания. Это контора, которая подряжается разгрузить судно: берёт договор у перевозчика, нанимает бригадиров, платит за смену. Она этим двоим работодатель, к ней вдовы и пойдут за компенсацией.

— Значит, Анастазио с ней и воюет.

— Ни с кем он не воюет, Фрэнк. — Каллахэн наконец повернул голову. — Ты видел, как тут нанимают? Каждое утро люди собираются у причала в круг. Выходит бригадир и называет тех, кто сегодня работает. Кого назвали, тот идёт в трюм. Кого не назвали, идёт домой и приходит завтра. Никаких договоров, ничего. Один день — одна смена.

— А если человек не понравился?

— Тогда его перестают называть. Никто его не увольняет, потому что никто его и не нанимал. Просто не называют. Неделю, другую, месяц. Он сам уходит.

Я шёл и складывал.

Бейтс воевал с работодателем — с Фордом. Бейтс был нужен своим людям, потому что выбивал им прибавку у того, кто им платит. Здесь никто ни с кем не воевал, потому что тот, кто решает, кто сегодня ест, и тот, кого следовало бы за это прижать, — это одни и те же люди.

— Кто ставит бригадиров? — спросил я, уже зная ответ.

— А кто пускает в локал, тот и ставит.

— И это законно?

— Три года назад под это дело завели портовую комиссию. Два штата, регистрация докеров, лицензии бригадирам, шейп-ап формально запрещён. — Каллахэн повёл подбородком в сторону причала, где стояли и курили. — Ты видишь, как они его запретили.

Мы прошли ещё немного.

— И вот что, — сказал Каллахэн, не поворачивая головы и заметно тише. — У него есть брат. Альберт. Фамилию пишет через «а» на конце — Анастазия.

— И?

— И это тот самый Анастазия, Фрэнк. Который «Мёрдер Инкорпорейтед». Была такая контора в Бруклине. Семьям не всегда хватало своих людей на мокрое, вот они и шли сюда, как в бюро услуг. Заказ принимали, исполнителя присылали, счёт выставляли. Сколько за ними трупов, точно не знает никто, называют от восьмидесяти до полутысячи.

— Их же вроде судили. Я что-то читал.

— Судили. — Каллахэн усмехнулся. — В сорок первом всё уже лежало на столе, был свидетель, который знал изнутри всё и всех, и его держали под охраной в отеле на Кони-Айленде. Шесть полицейских в номере. Он выпал из окна.

Некоторое время мы шли молча.

— Альберту тогда ничего не предъявили. Сейчас он глава семьи, и дела у него, надо полагать, идут прекрасно.

Ответить я не успел, потому что навстречу нам несли носилки.

Кордон между стеной пакгауза и бортом узкий, разойтись негде, и мы просто отступили к стене и встали. Несли вчетвером: двое докеров спереди, двое сзади, коротким шагом, стараясь не качать. Носилки брезентовые, натянутые на две палки.

Человек на них лежал под серым одеялом, и одеяло было мокрым в одном месте, ниже пояса. Голову ему никто не держал, и она качалась вместе с носилками при каждом шаге. Рядом шёл врач — совсем молодой парень в белом, лет двадцати пяти, не больше, — и не делал ничего. Просто шёл рядом и смотрел на лицо.

В своё время я получил компрессионный перелом позвоночника, так что хорошо знаю, как это бывает. И нет, дело было не в деньгах — тогда, под Химками, никто не знал, сколько я стою, да и стоил я примерно нисколько. Деньги начали работать сильно позже. А везли меня в Склиф так же, как туда возят всех.

Тут всё иначе. Тут человека с раздавленным низом тащат на брезенте вручную, и позвоночник ему не держит никто, потому что держать нечем и незачем — так носят, и всё.

Задача у них у всех, вообще-то, одна: довезти. И у этого мальчика в белом она была та же самая. Только одно дело — везти так, как повезут через полвека, и совсем другое — так, как везут сейчас.

Носилки прошли, и следом за ними прошёл запах — больничный, резкий, совершенно неуместный посреди порта.

— Кто на пирсе? — спросил я, когда мы двинулись дальше.

— Полиция, суперинтендант, страховщики, портовая комиссия. Береговая охрана едет. Работы остановлены, судно стоит, груз не тронется никуда. Перри в конторе со своей папкой и молчит, как ты велел.

Скоб-трап шёл по переборке от самого комингса вниз, и лезть по нему надо было долго.

Полез я как был, в костюме, держась одной рукой, потому что вторую занимала шляпа. Люковые закрытия на твиндеках сняли — иначе через них ничего не подашь, — так что просвет шёл насквозь, от неба над головой до самого низа, и в этой шахте я и висел.

Первый твиндек проплыл мимо на уровне глаз. Там стояли мои машины: расклиненные, притянутые к палубе, укрытые от солнца, целые. Второй твиндек — то же самое.

А дальше было темно, и снизу шли голоса — негромкие, деловые, кто-то спорил про тали, кто-то сказал: «Да не пойдёт он так, зацепа нет».

Внизу глаза привыкали не сразу. Проступили переноски, три или четыре лампы на длинных проводах, развешанные кое-как, и от них по всему трюму лежали жёсткие чёрные тени. Пахло соляркой, деревом и ещё чем-то, чего я до этого дня не знал.

Она лежала в просвете, ровно под люком, куда и должна была упасть. Восемь с лишним метров — этого хватило, чтобы от «Джульетты» осталась смятая почти вдвое коробка, лежащая крышей вниз. Пайол под ней проломило.

Из-под неё торчали ноги. Две пары. Одна в рабочих ботинках, вторая почему-то в одном ботинке, и второй ботинок валялся отдельно, шагах в трёх, и вот на него я почему-то и смотрел дольше всего.

Кровь на досках в свете переносок была не красная, а чёрная.

Шляпу я снял.

— Фрэнк.

Перри стоял у переборки, чуть в стороне от ламп, и я не сразу его разглядел. Пиджак он снял, папку держал под мышкой.

— О, ты здесь? — сказал я. — А Клинт сказал, что ты в конторе порта.

— Я там был. — Мэтьюз посмотрел не на меня, а туда же, куда до этого смотрел я. — Но самое важное здесь.

Я подошёл ближе, задрал голову и посмотрел вверх.

Просвет уходил в небо ровным квадратом, ослепительно светлым после переносок, и в этом квадрате по краю комингса стояли люди. Много. Оттуда же по скоб-трапу спускались двое, неторопливо, как спускаются те, кому предстоит долгая работа. Над ними висела стрела — та самая, левая, которая час назад подняла машину и не удержала. Второй тут не было и быть не могло, их на люк полагается две, и вторая работала на другой борт.

То есть поднимать «Джульетту» и доставать из-под неё двоих будут вот этим. Тем же самым.

— Так, мистер. — Один из спустившихся уже стоял рядом, обтирая ладони о штаны, и смотрел на меня без всякого выражения. — Отойдите. Не мешайте делать эту чёртову работу.