Настоящий американец 6 (СИ). Страница 4

Свежая рубашка, галстук в руку, и к зеркалу.

Виндзорский узел я не вяжу принципиально. Слишком широкий, слишком ровный, слишком симметричный — сразу видно человека, который две минуты стоял перед зеркалом и старался. Четвёрка честнее: чуть кривая, чуть вытянутая, и вязать её можно не глядя, что я, собственно, и делал, потому что смотрел в это время не в зеркало, а в окно.

Утро было из тех, ради которых в Нью-Йорке терпят все остальные триста с лишним дней в году.

Конец сентября здесь — это лучшее время. Августовская парилка, от которой рубашка прилипает к спине по дороге от машины до двери, уходит окончательно, влага из воздуха пропадает, и остаётся сухое тепло и такая прозрачность, что видно на десять миль без всякого бинокля. Свет к этому времени тоже меняется, идёт ниже и желтее, и все кирпичные стены в городе, которые в июле были просто бурыми, вдруг делаются золотыми. В газете, которую я оставил внизу на столике, в верхнем правом углу первой полосы стояло «Ясно, тепло», и это был тот редкий случай, когда синоптики не соврали.

Окна у меня выходили на запад, а четырнадцатый этаж в Бруклин-Хайтс — это выше всего, что стоит между тобой и водой. Левое окно наполовину съедала кондиционерная коробка, зато правое было чистое от подоконника до верха.

Внизу, прямо подо мной, лежали крыши Коламбия-Хайтс: бурый кирпич, коричневый песчаник, мансардные окошки, водонапорные баки на ногах-подпорках, печные трубы в три и четыре штуки на дом. Дальше шла зелёная полоса Променада, которую доделали всего пять лет назад, накрыв ею магистраль, и сейчас, в девятом часу, по ней уже шли люди — с собаками, с колясками, с портфелями, срезая дорогу к подземке. А сразу за Променадом земля обрывалась вниз, к Фурман-стрит, и начинался порт.

Пирсы отсюда были видны все, вместе с крышами пакгаузов, с рельсами, с грузовиками, стоявшими вдоль складов носом к воротам, и с судами, ошвартованными лагом к причалам, так что торчали одни надстройки и лес грузовых стрел. Стрелы двигались, из труб шёл дым, и хотя с пятисот метров ничего толком не разобрать, общее шевеление было видно прекрасно: порт работал с семи утра и в этот час набирал полные обороты.

За портом лежала вода, и по воде ползали буксиры — маленькие, чёрные, с белой пеной под скулой, — и таскали за собой лихтеры и вагонные баржи, груженные товарными вагонами, поставленными в два ряда, как игрушки на подносе. Между ними шли паромы, наискось, упрямо, не обращая ни на кого внимания. А прямо напротив, через реку, стоял Манхэттен.

Красота, на самом деле. Море, живой работающий город, корабли у причалов. Какого мужчину оставит равнодушным вид кораблей или самолётов с вертолётами? Да никакого! Любой из нас, мальчишек младшего, среднего и так далее возрастов вплоть до пенсионного, обязательно замрёт вот у такого окна и будет смотреть туда, на корабли. А если нет — то и не мужчина это, а так, обладатель мужских половых признаков, не более.

Так что я стоял, тратя на самом деле очень ценные минуты, и смотрел на красоту внизу…

И смотрел не прото так а вполне себе оценивающе. Сколько судов стоит под погрузкой. Сколько ждёт на рейде. Сколько простаивает у дальних пирсов без единого человека на палубе. Оказывается, стоит человеку решить, что через месяц он будет платить за тоннаж по ставке, и порт из пейзажа мгновенно превращается в прайс-лист, причём в такой, который обновляется каждые четверть часа и не требует подписки.

Причём самого интересного в этом прайс-листе не было вообще. Нефть в Нью-Йорк приходит не сюда. Танкеры разгружаются на той стороне, за Статен-Айлендом, в Байонне и на Констэбл-Хук, где стоят нефтяные терминалы и куда из моего окна не видно ни единой мачты. Красивый порт перед глазами, настоящие деньги за горизонтом.

А вот и наш пароход. Зафрахтованный под перевозку «Джульетт» и прочих сопутствующих грузов транспортник, ровесник моей «Алессандры», под флагом Либерии, и с именем под стать флагу — «Либерти Фёрст».

Которого тут вообще-то быть не должно. Наши грузы из Европы обычно приходят в Джерси.

Но это обычно, а сейчас в соседнем штате просто нет мест, и «Либерти Фёрст» причалил туда, куда пустили, по очень тривиальной причине.

Пока я вытаскивал своё золото из тёплой водички Мексиканского залива, недостойный ордена Насер уже начал делать своё дело. Канал национализирован, и эта, покамест только начинающаяся, буря даёт первые плоды, пока что незаметные для большинства: все на всякий случай гонят груз вперёд, тоннажа не хватает, ставки ползут, суда швартуются где придётся. Пока что всё относительно прилично.

Но совсем скоро это изменится. Так что надо торопиться.

Я затянул узел, поправил воротник, одёрнул пиджак и отошёл от зеркала. Бумажник, портсигар, зажигалка. Шляпа лежала на кресле в гостиной, за ней пришлось возвращаться, и возвращаясь я по привычке глянул в окно ещё раз.

Картинка изменилась.

Стрела на нашем пароходе стояла неподвижно и висела пустая, у раскрытого трюма сгрудились люди, и по причалу к судну бежали ещё, отовсюду, бросая свои дела, — так бегут только в одну сторону и только по одному поводу.

Ну, бегут и бегут. В порту каждый день что-нибудь случается, на то он и порт. Я взял шляпу и пошёл к двери.

Телефон зазвонил, когда я уже держался за ручку.

— Фрэнк, это я, — голос Перри звучал спокойно, точно так же, как и в тот вечер, когда Эмма порезала того типчика на приёме в честь воина из Риаче, и это спокойствие говорило мне куда больше, чем любые эмоции моего адвоката. — Мы на пирсе. И тут просто кошмар. Лопнули стропы при разгрузке наших красоток. Одна сорвалась прямо в трюм. И подавила людей. Там работало целых две бригады.

— Сколько пострадавших?

— Шестеро, Фрэнк. Это те, кто жив.

— А те, кто не жив?

— Двое, Фрэнк. Профсоюз, страховщики и береговая охрана будут здесь с минуты на минуту. Суперинтендант пирса уже здесь.

— Ясно. Скоро буду. Без меня ты мистер Нет.

Я положил трубку, тут же снял её снова и попросил телефонистку соединить меня с конторой.

— Люк, — начал я, не представляясь: если Рендер не узнаёт меня по голосу, то грош ему цена как помощнику. — Найди Вуда и передай, что я буду позже. Насколько — не знаю. Если начнёт спрашивать, отвечай, что не в курсе.

Трубку я бросил на рычаг не глядя, а потом побежал.

Глава 2

Лифта не видать, наверное, кто-то успел его вызвать. Я уже хотел сбежать по лестнице вниз. Не солидно, да. Но я был уверен, что надо спешить, так что к чёрту солидность.

Но нет.

Кабина как раз пришла наверх, и в ней стоял всё тот же Армандо.

— Мистер Уилсон! А я парням уже рассказал, так они…

— Вниз, Армандо.

Он посмотрел на меня, что-то для себя решил и нажал кнопку. Помолчал он ровно два этажа.

А я смотрел, как огонёк идёт по цифрам, и думал.

Гараж у «Босерта» не под домом, а в квартале с лишним, на Гикс. Значит, сейчас я говорю Айзеншпису, Айзеншпис командует, а я стою на тротуаре, пока мою «Джульетту» найдут, выведут и подгонят к подъезду. Три минуты. Четыре, если её с вечера загнали в дальний угол.

— Спешите куда-то, мистер Уилсон? Хотя, чего это я? Конечно спешите. Такой человек, как вы, не может просто так зайти в номер, а потом выскочить из него в другом костюме и сразу кинуть старику Армандо «вниз». Видать, срочное у вас дело, мистер Уилсон. Ну, Бог в помощь.

Огонёк дошёл до единицы, кабина встала, двери разошлись сами.

Вестибюль я пересёк, поймав по дороге Айзеншписа взглядом, и он пошёл за мной, как шёл бы за любым постояльцем с таким лицом.

— Айзек, мне нужна моя машина. Быстро.

— Сию минуту, мистер Уилсон.

Вращающаяся дверь вытолкнула нас на Монтегю, в солнце и в утренний холодок, и в ту же секунду к подъезду подкатил ярко-красный кабриолет с опущенным верхом.