Настоящий американец 6 (СИ). Страница 3

И все трое, я уверен, безусловно отдали бы должное Армандо, идейно близкому собрату, лифтёру отеля «Боссерт». Было ему за шестьдесят, ростом он был мне по плечо, лысина шла ровным кругом от лба к затылку, а форму с золотым галуном на обшлагах и стоячим воротничком он носил с таким видом, будто под ней скрывался как минимум отставной адмирал.

Но на этом сходство заканчивалось, потому что вместо подобающей такому важному человеку торжественности на лице у Армандо была улыбка. И я уверен, что искренняя.

— Доброе утро, мистер Уилсон.

— Доброе, доброе, Армандо, — ответил я и по привычке добавил номер этажа. Совершенно излишне, надо сказать: Армандо и без этого знал, что у мистера Уилсона номер на четырнадцатом.

Дуб, латунь по углам, ковёр на полу, зеркало на задней стенке — чтобы дама успела поправить шляпку за те полторы минуты, что кабина идёт снизу доверху.

Всё это, впрочем, было декорацией, подобранной под холл, чтобы постоялец не заметил разницы, а за дубом стояла машина, поставленная года три или четыре назад: двери сходились сами, ползунок над ними отсчитывал этажи белым огоньком, и ехала кабина ровно, быстро и без единого рывка, потому что никакой человек так вести её не умеет.

То есть Армандо был здесь совершенно не нужен. Он нажимал кнопку с цифрой и вторую, закрывавшую двери, и на этом его участие в перевозке людей заканчивалось. Точно так же, как и швейцары «Праги» и «Арагви» ничего не производили, кроме собственной значительности. Но человека, который платит за номер в этом здании столько, сколько платит он, нельзя оставлять наедине с кнопкой, а можно и нужно доставлять наверх, и вот для этого держат Армандо.

Хотя вообще-то настоящая его работа была совсем в другом, и я в этом убедился секунд через десять.

Двери сошлись, огонёк пополз вправо, и старик обернулся ко мне, оглядел с ног до головы и всплеснул руками.

— Кто это вас так, мистер Уилсон?

— Моника.

— Да что вы говорите, — он даже развернулся ко мне всем корпусом, забыв про свои кнопки, до которых кабине не было никакого дела. — Она же умная и ловкая девочка. На неё это совсем не похоже.

Расстроился он всерьёз, потому что дальше заговорил уже не со мной, а сам с собой, покачивая головой:

— Ой, будут у неё теперь проблемы. Ой, будут.

— Не будут, можешь не переживать. Я уже поговорил с этим вашим воздушным шаром во фраке. С Айзеншписом. Предупредил, чтобы он её не трогал.

Армандо расплылся так, что глаза у него исчезли совсем.

— Мистер Уилсон, вы сама доброта! — начал он, но на середине фразы до него дошло остальное, и он захрюкал, по-стариковски, с присвистом, держась за живот. — Воздушный шар во фраке… Воздушный шар! А ведь действительно! Он же вот так вот идёт по холлу, — Армандо оторвался от кнопок и показал руками нечто круглое, плывущее по воздуху, — и не идёт даже, а несётся, ей-богу, как будто его снизу поддувают. Ох, не могу. Я парням расскажу, они его двенадцать лет описать не могут, а вы за одно утро.

Огонёк добрался до края, кабина встала, и двери разошлись сами.

— Ваш этаж, мистер Уилсон. Хорошего дня.

— И тебе, Армандо. Ещё увидимся.

— Конечно, мистер Уилсон.

Наверху было тихо и светло: ковёр глушил шаги начисто, а из окна в дальнем конце коридора в этот час било солнце, так что идти приходилось прямо на него.

У дальней двери горничная выкладывала на тележку стопки полотенец. Услышав меня, она обернулась и посторонилась, хотя места хватило бы и грузовику.

— Доброе утро, мистер Уилсон.

— Доброе утро, Дороти.

Я шёл к своей двери и думал, что сейчас переоденусь — и прыг за руль. Да, до конторы отсюда пять минут пешком, но потом-то мне на Манхэттен.

Кончились те времена, когда мистер Фрэнк Уилсон мог ездить на чём хочет. Это беззаботный и свободный от обязательств Фрэнк выбирал себе машину под настроение. А серьёзный автомагнат Уилсон не может себе позволить перемещаться по городу на чём-то, что сделано не на его заводе.

Это тип-топ гоп-стоп менеджеры АвтоВАЗа, выпуская сотни тысяч машин в год, возят свои задницы в «мерседесах», потому что их тонкие ранимые души не могут себе позволить чего-то иного. А простые инженеры и бизнесмены из Миддлтауна просто обязаны ездить на том, чем сами владеют и что сами производят. Иначе получается форменный сапожник без сапог.

Так что покамест бизнесмен, миллионер, плейбой и меценат Фрэнк Уилсон, человек, из номера которого, если верить газетам, каждое утро выходят разные звёзды Голливуда и прочие жаркие красотки нью-йоркского света и полусвета, а число амурных побед которого, если верить Уолтеру Уинчеллу и прочим коллегам по ремеслу, уверенно перевалило за сотню, вынужден кататься по Большому яблоку на «Джульетте».

Но ничего. Вот-вот парижский салон, на котором мы с Шелби наконец явим миру нашу новую машину, и вот тогда я пересяду на что-то куда более подходящее. Как её назвать, мы, правда, до сих пор не договорились, и решать придётся до Парижа.

Хотя сейчас голова у меня была занята совсем другим.

А вот и мой номер, тысяча четыреста четвёртый.

Строго говоря, не номер. Гостиная, спальня, ванная, гостевой санузел и маленькая передняя со встроенным шкафом — тысяча пятьсот сорок квадратных футов, почти вдвое больше той квартиры, которую я снимал тут неподалёку. Той самой, с вечно недовольным супервайзером Элси и этим гремящим чудовищем, паровым отоплением, которое произвело на меня такое впечатление, что даже сейчас, спустя два по-настоящему насыщенных года, я вспоминаю его чаще, чем хотелось бы.

Всё это мне при заселении лично показывал Айзеншпис, и показывал так, будто отель принадлежал ему, а не он отелю. Здание построил в девятьсот девятом Луис Боссерт, бушвикский лесопромышленник, снёсший ради этого старый «Пьерпонт». «Уолдорф-Астория Бруклина», мистер Уилсон, и это не мои слова, так писали газеты.

Я слушал его вполуха, пока не дошло до лесопромышленника. Человек всю жизнь торговал деревом и столяркой, разбогател на этом, а разбогатев, построил себе дом и обшил его собственным товаром сверху донизу. Красное дерево на дверях, красное дерево на панелях, красное дерево на оконных переплётах — сплошная витрина, растянутая на четырнадцать этажей и работающая полвека.

Уважаю. Правильный был мужик.

Окно я с вечера оставил приоткрытым, и вместе с сухим утренним воздухом в комнату шёл звук: далёкий ровный гул порта, чей-то буксирный гудок и машины на Монтегю четырнадцатью этажами ниже.

Над номером раньше располагался «Марин Руф» — ресторан с оркестром и танцами до двух ночи, из-за которого верхние этажи тридцать лет считались самыми беспокойными в отеле. Его закрыли в сорок девятом, и с тех пор надо мной не было ничего, кроме запертого пустого зала. Когда Айзеншпис предложил мне на выбор четыре варианта и назвал этот последним, я сразу же его и взял. А тут с гарантией сверху никого.

Рубашку тоже пришлось снять. Кофе прошёл через пиджак насквозь, и на груди у меня расплылось бурое пятно с неровными краями, а по рубашке спереди шла ещё дорожка мелких брызг, до самого пояса. Я скомкал её, бросил на кровать и пошёл в ванную.

А вот там меня ждал сюрприз. Над раковинами шло зеркало во всю мраморную доску, с матовыми лампами по бокам, и лампы эти давали ровный свет без единой тени, то есть свет, в котором бреются, а не разглядывают себя, и он мне честно показал, что утром я торопился и полосу под правой челюстью, там, где скула уходит к уху, пропустил начисто. Такое я и дома не пропускаю, а там нет вездесущих репортёров.

Так что пришлось доставать станок, разводить мыло и бриться заново, целиком, потому что подправлять одну полосу — это гарантированно получить две.

В шкафу висело полдюжины костюмов: Люк привёз их из Миддлтауна одним заходом, вместе с обувью и коробкой рубашек.

Я взял тот, на котором палец остановился, — выпал тёмно-серый, — и переодеваться пришлось целиком, вместе с брюками, хотя брюки от залитого костюма были в полном порядке. Светлое с тёмным не сочеталось никак, а являться в контору в разных половинах от двух костюмов я всё-таки не собирался.