Петербургский врач 8 (СИ). Страница 40

Он поднялся, показывая, что на сегодня все.

— Идите домой, доктор. Спите. Вид у вас такой, будто вы уже кого-то отравили.

— Спасибо на добром слове.

— Не за что. Завтра к полудню ждите меня в гости.

Утро в отделении шло обычным ходом. Гольдин доложил ночные температуры, у стрелка с флегмоной стопы грануляции пошли наконец чистые, двоих я назначил к выписке. К одиннадцати, когда я домывал руки после перевязок, в дверях появился жандармский унтер из охраны японца.

— Вадим Александрович, вас просят к арестованному. Следственная надобность.

Но до палаты с часовым я не дошел: посреди двора, у штабеля дров, меня перехватил Ракитин — в шинели, при портфеле, по виду он сегодня скучный чиновник.

— Японец подождет, — сказал он вполголоса. — Как я и предупреждал, он мне сегодня нужен был только как вывеска. Идемте.

Он повел меня не к Сазонову, а в чистую хирургию, в кабинет в конце коридора. Раньше тут сидел Вельский. Теперь на двери была карточка Левицкого.

— Константин Сергеевич милостиво и временно предоставил мне помещение, — сказал Ракитин, пропуская меня. — Ему в этом кабинете скрывать нечего. Наркотиков он тут, в отличие от предшественника, не прячет.

— Да, точно.

Ракитин сел за чужой стол и отодвинул чернильницу.

— Теперь слушайте. Я думал ночь, и вот что надумал. Убивать Мельникова мы, понятно, не станем. Но мы убедим ваших нанимателей, что вы его убили. Как именно вы это сделали — не их забота, Ли сам вам сказал: думайте сами. Вот пусть и считают, что вы подумали.

— А на деле?

— А на деле план такой. О том, что убить Мельникова поручено вам, не будет знать никто. Ни Сазонов, ни Левицкий, ни сам Мельников. Для них история выглядит так: до жандармерии дошли сведения, что на ротмистра готовится покушение — месть, хунхузы, длинные счеты. Взять исполнителей мы не можем, а уберечь человека обязаны. Поэтому смерть его мы разыграем, врага убедим, что дело сделано, а ротмистра тихо уберем из города. Вы в этой пьесе участвуете почти как статист. Понятно, зачем так?

— Понятно. Чем меньше людей знает, что к чему, тем лучше.

— Именно, — кивнул он.

— Дальше по порядку. Скоро ротмистр Мельников скоропостижно скончается. Кстати, доктор, задача по вашей части: от чего умирает почти здоровый офицер за неделю до выписки, чтобы ни у одной сестры не шевельнулась бровь?

— Закупорка, — сказал я. — Легочной артерии, кровяным сгустком. После ранений бывает: в венах стоит сгусток, лежачая жизнь его растит, потом человек встает, напрягается — сгусток отрывается и закрывает артерию. Смерть в несколько минут, посреди полного здоровья. Любой врач напишет такой диагноз не поморщившись, и вскрытия по нему не требуется — картина классическая.

— Вот видите, как у вас славно выходит. Значит, закупорка. Бумаги будут написаны все: скорбный лист, свидетельство, донесение в часть, что там еще полагается. Хладный труп переместится в мертвецкую и будет лежать там, как положено трупу, до отправки. Мельникову придется провести в этом холодном и неуютном помещении день. Рад он не будет. Но деваться ему некуда, а с виду он крепкий, выдержит.

— Да, деваться некуда.

— Тем лучше. Теперь главная беда.

Ракитин подался вперед.

— Будут проверять. Не примут они смерть на слово. Кто-то придет в мертвецкую посмотреть на тело. Кто — не знаю, но придет точно. Значит, надо договариваться со сторожем при мертвецкой. Вы его знаете?

Я пожал плечами.

— Видел. Как звать — не знаю, не общался. По мертвецкой у меня, слава богу, дел немного, туда мои попадают без меня. Тут Сазонов скорее подскажет.

— Спросим. Второе. Положим, проверяющий вошел. Смотрит — лежит Мельников, лицо серое, не дышит, это все изобразить можно. А если он его тронет? Возьмет за руку, приложит пальцы к щеке? Мертвец в мертвецкой должен быть холодным, как сама мертвецкая. А ротмистр у нас, простите, теплый. Я думал так: положить среди тел еще и нашего человека. Мельников будет в одежде, открыты одни кисти и лицо, и наш человек, когда надо, быстренько охладит их. Снегом, скажем, или водой со льдом.

— Снегом и льдом не выйдет, — сказал я. — То есть выйдет, но плохо. Сложно будет все сделать быстро, когда кто-то придет. Счет там пойдет чуть ли не на секунды. Не будешь же держать Мельникова подо льдом постоянно — к вечеру он у нас умрет по-настоящему, от воспаления легких.

— Что предлагаете?

— Эфир.

Я прикинул еще раз и кивнул сам себе.

— Обыкновенный эфир, его в госпитале довольно. Он испаряется мгновенно и при испарении сильно охлаждает: смочил марлю, обтер кисти и лицо — и кожа делается холодной, как у покойника. Мы этим пользуемся для заморозки при мелких разрезах. Быстро, сильно, и следа никакого… почти никакого. Запах, конечно, пойдет, его не спрячешь. Но тот, кто придет проверять, едва ли свяжет запах с тем, для чего он появился: в госпитальном сарае чем только не пахнет, а эфир — запах докторский, в мертвецкой уместный. Одно условие, и строгое: огонь подальше. Пары эфира вспыхивают от свечи запросто. Если наш человек будет обтирать ротмистра при лампе, мы получим не одного мнимого покойника, а двух настоящих, и мертвецкая сгорит заодно.

Ракитин выслушал меня внимательно.

— Эфир так эфир, — сказал он. — Лампу уберем подальше, свет в мертвецкой без надобности, а сейчас потемки только на руку нам. Хорошо, доктор. Посидите здесь, никуда не выходите. Я за Сазоновым.

Он вышел. Я остался в чужом кабинете.

Вернулся Ракитин минут через пять, и не один. Впереди шел Сазонов, за ним Левицкий, и по их лицам я понял все раньше всяких слов: обоим уже рассказано, и рассказанное в них пока не помещалось. Сазонов сел и снял очки.

— Инсценировка смерти, — сказал он. — В моем госпитале. С моими бумагами. Весело.

— Глеб Ермолаевич…

— Молчите, подполковник, я не спорю. Я привыкаю.

Он повернулся ко мне.

— А вы, конечно, опять в середине. Есть у вас такое свойство, Вадим Александрович: где заваривается, там и вы. Не перебивайте, я знаю, что не по своей воле.

Левицкий не сел, стоял у шкафа и молчал.

— Один вопрос, — выговорил он наконец. — Мой больной. Моя подпись под свидетельством. Я, стало быть, пишу заведомо ложный медицинский документ.

— Вы пишете документ, который я вам предпишу написать, — спокойно сказал Ракитин. — Бумагу об этом, с моей подписью и печатью, получите сегодня же. Перед законом вы чисты, перед совестью — тем более: этой бумагой вы спасаете человека, которого иначе зарежут. Устраивает?

— Устраивает, — подумав, сказал Левицкий. — Диагноз хоть приличный?

— Закупорка легочной артерии, — сказал я.

— А, — он оживился. — Годится. У него и застой в венах после лежания наверняка есть, придраться не к чему… Господи, о чем я рассуждаю.

— О деле вы рассуждаете, Константин Сергеевич, — сказал Ракитин. — Продолжайте в том же духе. Теперь последний участник. Приведите ротмистра, только без шума: скажите — на перевязку или куда у вас водят.

Левицкий вышел и через несколько минут вернулся с Мельниковым. Ротмистр был в халате поверх белья, рука на косынке, и в кабинет он вошел с лицом человека, которого оторвали от преферанса.

— Садитесь, Сергей Ильич, — сказал Ракитин. — Разговор будет странный, предупреждаю сразу, поэтому слушайте до конца, потом ругайтесь. Нам стало известно, что вас решили убить. Здесь, в госпитале, до выписки. Заказ настоящий, деньги за вашу голову назначены большие, кто будет исполнитель — узнать сложно. Взять заказчиков я пока не могу, но чтобы никто от нас не ушел, мы сделаем вот что: вы умрете.

Мельников молчал секунды три.

— Виноват. Как прикажете понимать? Буквально?

— Буквально, но не совсем. Вы скоропостижно скончаетесь — вот доктора подтвердят, отчего именно. Вас снесут в мертвецкую, отпишут бумаги, а те, кто вас заказал, убедятся, что дело сделано, и успокоятся. После чего вы тихо, под чужими документами, уедете из Харбина. Для всех здешних вы умерли.