Красный код. Том 3 (СИ). Страница 15

Одесский вокзал жил своей вечерней жизнью: носильщики с тележками, торговки с пирожками, кто-то ругался из-за места, где-то плакал ребёнок.

Пахло углём, гарью, жареными семечками.

Поезд пришёл в девятнадцать ноль девять.

Он вкатился, шипя и лязгая, обдал перрон паром, и вдоль состава сразу побежали, засуетились, полезли встречающие.

Мой вагон был номер 3, я решил не брать носильщиков — небось москвич налегке приехал. Все-таки не отпуск…

Проводник открыл дверь, спрыгнул, откинул подножку.

И первым из вагона выскочил военный.

Прямо выпрыгнул — молодо, легко, не по-начальственному. Поджарый, среднего роста, темноволосый, бритый до синевы. Густые брови, серые глаза…. Гимнастёрка новенькая, в петлицах три шпалы.

Военный забрал с подножки чемодан, обернулся.

Посмотрел на вокзальное здание, на башенные часы, на носильщиков, на бабку с семечками.

Тяжело вздохнул.

И сказал — негромко, себе под нос, но я стоял в трёх шагах и услышал каждое слово:

— Ну что, котаны… Вот мы и приехали. Будем качать тему теперь тут.

У меня внутри всё оборвалось.

Котаны?!! Качать тему?!?

— Тим?.. — сказал я одними губами.

Глава 9

Первым надо сказать, отреагировал ИИ.

— Слушаю — ответил он, но я был все еще в ступоре и не отреагировал. Все разглядывал плашку возле головы военного. Она была странная, выделена зеленой рамкой, с подмигиванием.

Юницкий Лев Романович. Западное отделение 2-го (Агентурного) отдела Разведупра РККА. Уровень 27.

Внимание! Обнаружен участник программы бета-тестирования.

Сессия BT-0051.

Начата загрузка обновления.

Что за обновление⁈

Военный таращился на меня во всю, видимо тоже изучая плашку над моей головой и похоже тоже получил уведомление об апдейте. Мимо протискивались пассажиры поезда, встречающие…

— Товарищ краском! — поторопил Тима проводник с подножки— Освободите проход, мешаете

Тот вышел из ступора, вонзился в меня взглядом:

— А ты…

Я выхватил у Тима чемодан из руки, козырнул:

— Краском Ковалев. Назначен вашим встречающим от дивизии.

Показал глазами в сторону станционного буфета. Дабы тут не отсвечивать. Военный внял моему сигналу, потопал следом. И даже вопросы на ходу не стал задавать.

* * *

Буфет был почти пуст.

Мы взяли два стакана чая и бутерброды с колбасой — по гривеннику, и колбаса выглядела оптимистичнее, чем была на самом деле, — и сели в дальний угол, за столик у окна, где никого.

Тим сел напротив.

И молчал.

Он смотрел на меня — точнее, чуть выше меня, туда, где, надо думать, висела моя плашка, — и был очень бледен. Бритый до синевы, с этими своими густыми бровями, в новенькой гимнастёрке с тремя шпалами.

Чужое лицо. Совершенно чужое, я бы в жизни не узнал.

А вот слова были его.

Из репродуктора над буфетной стойкой играло радио. Женский голос, лёгкий, эстрадный, с оркестриком:

…Моя лилипуточка,

Моя любовь!

Слова перепутавши,

Пою без слов:

Ля-ля-ля-ля-ля-ля,

Ля-ля-ля-ля-ля ля,

Моя лилипуточка,

Мечта моя!…

— Не узнал? — сказал я.

Он вздрогнул.

— Я вижу, что игрок. По плашке. — Голос у него был тоже чужой, ниже, чем у настоящего Тима. — Сессия ноль-ноль-сорок семь. А ты кто?

— Лёха.

Он уронил бутерброд. Колбасой вниз. И секунды три сидел с открытым ртом.

— Серьёзно⁈

— Тише.

Он огляделся — быстро, профессионально, будто всю жизнь этим занимался, — подобрал бутерброд, положил на тарелку и сказал уже вполголоса, но с прежним изумлением:

— Лёха⁈ Ефремов?

— Он самый.

— Ох ты ж… — Он потёр лицо, тут же вскинулся. — Про vr-кому знаешь? Выходить из игры пробовал?

— Знаю, пробовал. Тоже влетел в это дерьмище.

Быстро обсудили ситуацию. Юридический департамент, уведомление, процессуальная проверка, тикеты… Что респауна нет и выхода нет. Все совпадало.

— Мне полтора месяца назад прислали уведомление, — сказал я. — Официальное. Тело в капсуле, состояние комы, дело у юристов. А потом мать подала в суд, и меня признали недееспособным, и теперь мои письма подшивают в дело как техническую информацию.

Тим сидел, кивал:

— Такая же бодяга, чел… Тоже родаки подали в суд.

— Да, влипли. У матери подписка на имплант скоро встанет, мне бабки нужны. А я тут застрял!

Скрипнул зубами, отпил чая, чтобы успокоиться. Была все-таки надежда, что Скайнет что-то выплатит отступного, да и за внутриигровые события капнуло на счет — если я недееспособный, то мать должна получить доступ к счету. Это если ей смартфон мой не отдали. А если отдали, то все упрощается.

…Моя лилипуточка, Мечта моя!.. — продолжало долбить радио, мы переглянулись.

— Ты сам то как?

— Плохо, — честно признался Тим. — Первую неделю вообще никак. Потом стало легче, когда решил, что здесь надо просто жить. Не выживать, а жить, понимаешь? Иначе с ума сойдёшь. Стараюсь не отсвечивать, время сам знаешь, какое сейчас. Попасть под локомотив истории раз плюнуть…

Песня кончилась, и диктор что-то забубнил про надои.

— Ладно, расскажи, как вселился?

— Ничего геройского. Пришёл в себя в поезде. Просто открыл глаза — а вокруг купе, стук колёс, за окном темнота и чужая страна. В зеркале — незнакомое лицо, в чемодане — чужие вещи, в кармане — паспорт с фамилией, которую он видел впервые. Квест дали. Личина.

— Мне тоже

Двое суток Тим ехал в Союз и всё это время сидел в купе, притворяясь, что болен, потому что боялся открыть рот, привыкал.

— Освоил ИИ, понемногу заучил легенду, докупил справок насчет Разведупра. Пока были трудодни.

— Знаешь, как я свою нейросетку назвал?

— Как

— Твоим именем

— Ха-ха-ха — грустно рассмеялся Тим — Да, смешно. Особенно если вспомнить, как я тебе в очереди Красный код рекламировал, на руф-пати зазывал…

— Не надо, я сам решился на бета-тест. Сам несу ответственность. — Давай дальше. Приехал ты в Москву и….

Дальше было хуже.

— Понимаешь, Лёха, я думал, будет как в кино. Что я такой резидент, в шляпе, с явками и паролями. А я сижу в кабинете и подписываю бумаги, содержания которых я понимаю дай бог наполовину. Трудодни закончились, докупить справок не получается.

Он начал загибать пальцы.

Начальника управления, Берзина, вот-вот снимут. Он ещё сидит, но все знают, что уходит: подряд провалились несколько резидентур в Европе, за это отвечают головой, хорошо если просто куда-то переведут, а не отправят на Лубянку.

При нём заместителем сидит человек из НКВД. Артузов, с целой командой чекистов, — их прислали год назад санировать военную разведку. То есть в управлении сейчас две группы: старые берзинские кадры, которых вот-вот начнут разгонять, и пришлые чекисты, которых все ненавидят.

— И самое смешное — Артузова начальником не поставят, — сказал Тим, хлебнув чая, закурил. — Если отдать управление чекистам целиком, то и внешняя разведка, и военная окажутся в одних руках. А наверху этого не хотят. Значит, поставят кого-то со стороны. Варяга. Ии говорит, что дуболом Урицкий будет, но уже не точно.

— И тут приезжаешь ты.

— И тут приезжаю я. — Он развёл руками. — Пятое колесо в телеге. Не берзинский, не чекист, семь лет за границей, в лицо меня никто не знает. Меня посадили на отдел, десять сотрудников, шифровальщики… И на меня смотрят — Он поискал слово. — Как на постороннего, которого сунули сюда непонятно зачем. Одни ждут, когда я подпишу что-нибудь не то. Другие ждут, когда я оступлюсь, чтобы посадить своего.

— И как ты выкручиваешься?

— Никак. — Тим взял остывший чай, отхлебнул, поморщился. — Я, Лёха, просто не отсвечиваю. Читаю бумаги, ничего не решаю, на совещаниях молчу с умным видом. Все думают, что я такой загадочный, из-за границы, себе на уме, вхожу в курс дел. А я просто ни хрена не понимаю.