Тени Наследия (СИ). Страница 3

Я украдкой посмотрела на Тамару Петровну. Она стояла у своего стола, листая толстую учётную книгу. Ее профиль был резок, губы плотно сжаты. Внезапно она отложила книгу и резко повернулась ко мне. Взгляд ее холодных глаз остановился на стопке писем в моих руках.

– Вернон, вы что-то нашли? – спросила она ровным, но каким-то... пристальным тоном.

– Пока... ничего существенного, Тамара Петровна, – я постаралась, чтобы голос не дрогнул. – Переписка о закупках для коллекции фарфора.

– Фарфор, – она фыркнула, и в этом фырканье прозвучало знакомое презрение. – Богатые чудаки и их безделушки. Копайте глубже, Вернон. Ищите что-то... весомое. Элеонора Карловна любила окружать себя тайнами. Но все тайны рано или поздно становятся пылью в архивах. Особенно те, за которыми гоняются безрассудные мечтатели. – Она подчеркнула последние два слова, и мне показалось, что в ее взгляде мелькнуло что-то тяжелое, почти... предостерегающее. Как будто она знала. Знала, что я ищу не фарфор.

Она повернулась и ушла вглубь хранилища, ее каблуки отстукивали четкий ритм по бетонному полу. “Безрассудные мечтатели”... Так в письме называли “Ревизионистов”? Или это было общее ее отношение ко всем, кто верил в тайны?

Я снова погрузилась в бумаги, но теперь с удвоенной осторожностью, прислушиваясь к шагам начальницы. В дневнике Элеоноры, который я прихватила с собой (рискованно, но иначе никак), я нашла еще один намек: ”Встреча с Вратником сегодня. Передал книгу. “Хроники Забвения”. Говорит, это ключ к понимаю их методов. Но читать опасно. Знания в ней... как тени. Цепляются.”

“Вратник”? Книга “Хроники Забвения”? Ключ к методам “Хранителей”? Я лихорадочно перебрала коробку. Среди писем и счетов не было никакой старой книги. Может, она у Элеоноры дома? Или... или “Вратник” – это тот, кто передал письмо моей маме?

К концу дня голова гудела от имен, фракций и загадок. Я аккуратно складывала документы, стараясь ничего не пропустить. И тут мой взгляд упал на толстый, ничем не примечательный том в кожаном переплете без названия, лежавший в самом низу коробки. Я не помнила, чтобы видела его раньше. Я открыла его. Страницы были исписаны тем же знакомым почерком Элеоноры, но это был не дневник. Это были... записи. Выдержки из других, очень старых книг, схемы, списки имен с пометками. На титульном листе, выведенным мелким, старательным почерком, стояло: ”Хроники Забвения. Выписки и комментарии. Э.В.Д.Л.”

Глава 4. Розовый Детектив и Бомжи- Моралисты, Пыль Архивов

Утро началось бодро — с аромата свежесваренного кофе… ах нет, это был шпиц, который за ночь обоссал всю входную дверь с таким энтузиазмом, будто метил границу государства. Пока я стояла в ступоре, пытаясь осознать масштабы трагедии, он гордо прошёл мимо с тапком в зубах — вторым за утро. Первый уже лежал в углу, без подошвы и с выражением “RIP” в его куске. День обещал быть продуктивным. Только не у меня. У шпица — да.

Солнце едва пробивалось сквозь занавешенное тряпьём окно моей каморки, когда дверь распахнулась, и на пороге возникла Лера — в полной боевой готовности. На ней были не просто штаны – сегодня это были лосины цвета электрик с принтом “котики в космосе”, огромные солнечные очки и ярко-рыжий парик, который торчал из-под вязаной шапки с помпоном.

– Вставай, соня! Операция “Сердце дома и зеркало Люциана” начинается! – прошептала она с пафосом шпиона из дешёвого боевика. – Я разработала план! Мы – две скромные любительницы… урбанистического искусства! Фотографируем старые подъезды для инстаграма! Никто не заподозрит!

Я тяжело вздохнула, посмотрела на дверь с жёлтым следом ночного преступления, на шпица, жующего шнурок, и поняла: день обещал быть насыщенным. Особенно, если я переживу Лерин план.

– Лер, парик? Серьезно? – я протерла глаза, пытаясь осознать это сияющее чудо на пороге.

– Камуфляж, Алис! Ка-му-фляж! – Она торжествующе ткнула пальцем в парик. – В этом районе все всех знают. А так – мы загадочные незнакомки! Инфлюенсеры! Хотя, – она сняла очки, задумчиво глядя на парик, – может, стоило взять синий? Рыжий – это слишком... заметно.

Пока я пыталась привести себя в человеческий вид, Лера разложила на столе "снаряжение": два старых телефона (для фото), пакетик семечек ("для правдоподобности"), перцовый баллончик ("на всякий пожарный, вдруг там не только привидения в зеркале, но и реальные гопники"), и... бутылку дешевого портвейна.

– Лера, портвейн?!

– Не смейся! Это – ключ к сердцам местных консьержек и бабулек на лавочках! А их показания – бесценны! Проверено на практике! Бабушка Надя после двух стопочек пела, как соловей! Хотя... пела она про своего покойного мужа и его любовь к соленым огурцам. Но детали!

Дорога до Пушкинской, 15 прошла под непрерывный Лерин комментарий о прохожих ("Смотри, мужик в тапочках и смокинге! Наш человек!"), котах ("Васька! Тот самый! Видишь, как он настороженно смотрит? Чует недоброе!") и архитектурных изысках подъездов ("О, этот лепной ангел с отбитым носом – просто шедевр хрущевского барокко! Щелкай!").

Дом на Пушкинской, 15 предстал во всей своей величественной, но обшарпанной красоте. Грузное сталинское здание с потрескавшейся штукатуркой, зарешеченными первыми этажами и тем самым парадным подъездом с "сердцем" – широкой лестничной площадкой посередине. Лера немедленно начала щелкать телефоном, громко восхищаясь "атмосферой старины" и "уникальным духом места", чем привлекла внимание двух бабулек с авоськами.

– Девочки, фотографируете? – спросила одна, прищурившись. – Красиво тут, да? Только подвал наш не фотографируйте. Там сейчас... – она понизила голос, – Резервисты. Свои порядки завели.

Лера немедленно достала портвейн и две пластиковые рюмки из кармана походного рюкзака.

– Бабуленьки, дорогие! А расскажите про этот подвал! Для нашего блога "Тайны старых стен"! Мы в восторге от атмосферы!

Пока Лера "брала показания" (и делилась портвейном), я незаметно обследовала задний двор. Он был завален хламом и зарос бурьяном. И там, за полуразвалившимся сарайчиком для угля, я увидела лазейку. Старый, проржавевший люк, почти скрытый кустами лопуха. Крышка была сдвинута вбок, оставляя узкую щель. Рядом валялись пустые бутылки и обрывки какого-то тряпья. Классический лаз в подвал, используемый либо местными бомжами, либо... теми, кто хотел попасть туда незамеченным.

– Лер! Иди сюда! – прошипела я.

Лера, слегка порозовевшая от портвейна и беседы, подскочила, чуть не споткнувшись о свои же ноги.

– Опа! Тайный ход! Как в фильме! – Она сияла. – Только грязный... и пахнет... специфически. Ну ничего, мои балетки уже видали виды! Поехали!

С трудом отодвинув тяжелую крышку, мы спустились по скользким, облезлым ступенькам в кромешную тьму. Включили фонарики на телефонах. Луч света выхватил из мрака царство запустения: горы хлама, покрытые толстым слоем пыли и паутины, сломанную мебель, какие-то ящики... и огромное пространство в глубине, отгороженное грубыми досками. Там, судя по всему, и было "царство Резервистов". И где-то там должно было быть зеркало.

Мы осторожно пробирались вперед, Лера комментировала шепотом:

– Смотри, Алис, бутылка из-под "Столичной" 1982 года! Раритет! А вон – телевизор "Рекорд"! Бабушка Надя говорила, у них тут целый музей хлама... Ой!

Она споткнулась о что-то металлическое. Грохот разнесся по подвалу, эхом отражаясь от стен. Мы замерли, сердце колотилось где-то в горле.

И тут из-за деревянной перегородки появился свет. Не яркий, а тусклый, мерцающий, как от керосиновой лампы. И фигуры. Их было трое. Они вышли медленно, величаво, словно выходя на сцену. Одежда... одежда была лоскутами, грязной, местами прожженной. Но накинута она была с таким достоинством, словно это были мантии. Один – высокий, худой, с седой, спутанной бородой до пояса – нес ту самую керосиновую лампу. Другой, коренастый, с лицом, скрытым глубоким капюшоном из мешковины, опирался на изящную, но сломанную трость с набалдашником в виде львиной головы. Третий, помоложе (относительно), с усами щеточкой, закрученными вверх, и в потрепанной... цилиндре?!... поправлял на носу монокль, закрепленный на веревочке.