Когда тени скроют солнце (ЛП). Страница 18

При виде его слащавого выражения лица мне приходится прикладывать усилия, чтобы не фыркнуть. О каких отношениях он говорит? О многовековой вражде? Или о мире, который он своими же словами прямо сейчас втаптывает в грязь? Впрочем, как и Прима, которая вежливо склоняет голову, я тоже натягиваю улыбку, принимая правила этой фальшивой игры.

— Должен признаться, после стольких лет, за которые ни один тенерожденный не видел Двор Дня собственными глазами, меня и мой народ терзает ужасное любопытство, — широким жестом он указывает на присутствующих придворных, хотя его притворный тон едва ли способен замаскировать скрытую издевку. Однако по-настоящему у меня волоски встают дыбом в тот миг, когда он обращается напрямую к Приме. Это невинная просьба вызывает у меня тревогу. Потому что отец никогда ничего не просит. Если не преследует при этом собственные цели. — Скажите, принцесса, окажете ли вы нам честь присоединиться к артистам сегодняшнего вечера и позволить нам прикоснуться к могуществу Двора Дня?

В тот же миг все внимание переключается на Приму. Та застывает, и за секунду в ее янтарных глазах вспыхивают самые разные чувства. Замешательство. Нервозность. Тревога. Самообладание. Ее кадык дергается, прежде чем голос на удивление твердо разносится по залу:

— Прошу простить, король Джаро, но до этого момента мне не было известно, что у вас существует обычай выставлять напоказ свои способности еще до начала Игр.

Удачно подобранные слова, чтобы вежливо отклонить просьбу короля. Вот только она ничего не знает о настойчивости моего отца, если тот что-то вбил себе в голову. Его глаза вспыхивают, словно он почуял кровь, а моя рука на автомате тянется к кинжалу, спрятанному за поясом штанов. Это старый рефлекс, который оставило во мне воспитание отца и Орхес. Я предпочитаю быть готовым ко всему, пока не знаю, что именно они замышляют. И в своих взглядах я, судя по всему, не одинок. Какое-то движение на противоположной стороне стола привлекает мое внимание, когда в разрезе платья на бедре у Касс мелькает лезвие.

Смелая, остроумная и…вооруженная. Эта девушка определенно способна вскружить мне голову.

— Вовсе не обычай, а всего лишь… любопытство народа, который уже давно лишен возможности насладиться светом, — мой отец почти очаровательно склоняет голову набок. И все же непреклонность его требования очевидна. Никто не отказывает королю. И Прима, должно быть, тоже это понимает, потому что ее спина едва заметно каменеет.

Ее мечущийся взгляд находит Касс, и если бы я не сидел прямо напротив, то наверняка упустил бы, как та едва заметно кивает головой. Словно Приме сперва нужно получить одобрение фрейлины, прежде чем ответить на слова отца.

Моя правая бровь от удивления ползет вверх. Но принцесса уже с вежливой улыбкой отодвигает стул и разглаживает складки на юбке.

— Конечно, Ваше Величество. Я с гордостью окажу вашему народу эту любезность.

В зале воцаряется гробовая тишина, пока Прима занимает позицию на свободном пространстве между столом и возвышением, где расположен трон. Сегодня на ней впечатляющее платье, сплошь покрытое кружевом, цветочные узоры которого обвивают ее стройную фигуру. При этом полупрозрачные рукава три четверти и глубокий вырез на спине абсолютно не соответствуют здешней придворной моде. Уверен, присутствующие дамы и господа с превеликим удовольствием еще перемоют ей за это косточки. Однако мое внимание приковано совершенно к другому. Например, к тому, как нервно подергиваются пальцы Примы за секунду до того, как она, трепеща ресницами, закрывает глаза и складывает ладони лодочкой перед собой. Или к беспокойному ерзанью на противоположной стороне стола, которое заставляет меня с любопытством взглянуть на Касс. Я явно упускаю какую-то деталь, но непроницаемое лицо фрейлины не выдает ровным счетом ничего. Она стоически разглядывает короля так, словно его хищный оскал предназначается ей, а не Приме.

Напряжение собирается между лопатками, хотя не могу сказать, что тревожит меня больше: очевидный фарс отца или тайна, что витает в воздухе между Примой и ее фрейлиной. Но в конечном счете это не имеет значения. Я прекрасно знаю, чего от меня ждут: подмечать каждое малейшее движение Примы, пока та призывает свою магию. Потому что именно в этом заключается замысел отца. Дать мне увидеть способности соперницы, чтобы извлечь из этого преимущество для предстоящих Игр. Отцовская забота, если угодно. Вот только он действовал самовольно, не считая нужным посвящать меня в курс дела. Словно это не мой поединок, не моя жизнь. Я сжимаю кулаки, пытаясь обуздать ярость, что поднимается в груди.

К счастью, в тот же миг по толпе проносится тихий шепот, возвращая мое внимание к неуверенному световому шару, который образуется между ладонями Примы. Я не впервые имею удовольствие наблюдать магию света. В тумане я уже видел, как ее призывала Касс. Но сейчас мне впервые удается полностью на ней сосредоточиться, пока шар разрастается и парит перед нами, словно крошечное солнце.

Он прекрасный. Чистый. Сияющий. Полная противоположность теням, что струятся по моим венам.

— Прошу вас, принцесса, ради нас вам не нужно сдерживаться. Покажите нам всю мощь Двора Дня!

Слова отца вырывают меня из оцепенения. Я заставляю себя отвести взгляд от светового шара и вместо этого всматриваюсь в саму заклинательницу этой пленительной магии. Отец прав: это далеко еще не вся сила Примы. Но когда я наклоняюсь вперед, то вижу, насколько напряжены черты лица принцессы. Она концентрирует абсолютно все свои силы на шаре в руках, диаметр которого едва ли превышает двадцать сантиметров. Неужели…

Напротив я вновь замечаю какое-то движение, но прежде чем успеваю его уловить, по залу бьет ослепительный свет, заставляя людей испуганно вскрикнуть. Магия проходится по нам. Волна золотистого мерцания, теплая и покалывающая кожу, накрывает меня с головой. Мои тени инстинктивно пытаются подняться, чтобы дать отпор этой яркости и защитить своего хозяина. Но магия не причиняет нам вреда. Она ощущается как легкое покалывание от тысячи крошечных иголок, пока вырывается волнами из Примы, превращая зал в бело-золотое светопредставление. То тут, то там золотистое мерцание обретает форму. Вот мимо стола ступает величественный олень. Вот игривые птички гоняются друг за другом прямо над нашими головами. А перед самым королевским возвышением грациозно опускается внушительный световолк.

В самом центре этого невероятного зрелища стоит Прима и с закрытыми глазами буквально купается в собственной силе. Свет играет вокруг нее, словно старый друг, с которым они давно не виделись. А затем все заканчивается так же быстро, как и началось. Свет возвращается к своей хозяйке, которая делает глубокий вдох, прежде чем медленно распахнуть дрожащие веки. Ее радужки все еще мерцают золотом от остатков магии, но, стоит ей опустить руки, как угасает и это последнее сияние.

Зал наполняет тишина. Изумление. Благоговение. Страх. Я буквально кожей чувствую беспокойство знати теперь, когда им наглядно показали, кого мы принимаем в гостях. Что разделяют нас не только границы земель. Нас разделяет то, насколько разными на самом деле являются наши народы.

В конце концов, Прима прерывает эту неловкую тишину. С робкой улыбкой она складывает руки перед собой и слегка приседает в реверансе.

— Прошу простить меня, Ваше Величество. Но я не отважилась призвать больше магии, чтобы не подвергать опасности ваших дорогих подданных.

В ее голосе не слышно насмешки, и все же я вижу, как отец неодобрительно поджимает губы. Одно лишь предположение, что ее магия может навредить его народу, отвратительна для короля. А ведь это факт: сила солнца нам чужда. Глубоко в наших архивах я нашел записи, в которых сообщалось об ожогах и даже смертельных случаях, если тенерожденные слишком долго подвергались воздействию магии света. И вовсе не потому, что та использовалась как оружие. Одного лишь излучения оказывалось достаточно, чтобы нанести чудовищный вред.