300 дней взаймы (СИ). Страница 8

Лёха умел улыбаться ничуть не хуже Лили. Просто у неё от такой улыбки людям хотелось непременно помочь бедняжке, а у Лёхи — почему-то немедленно вспомнить обо всех грехах, начиная лет с пяти.

— Нет-нет! Эрик тут вообще ни при чём! И Роже ничего не говорил про де Голля! Я просто… я…

Некоторое время она шла молча.

Подозрительно молча.

Лили старательно смотрела куда-то в сторону.

— Рыжая! Давай, колись, что ты сделала?

— Ничего не делала.

Пауза длилась целую вечность.

— Почти.

Лёха остановился.

— Лили… Не заставляй меня…

Она вздохнула:

— Я письмо написала.

И вот именно после этих слов у него возникло очень неприятное ощущение, что сейчас его жизнь опять станет значительно интереснее.

Лили начала обречённо перечислять всех небожителей:

— Я сначала думала де Голлю, потом Черчиллю. Потом королю.

Лёха даже остановился.

— Потом решила, что лучше написать леди Маргарет.

Несколько секунд стояла тишина.

— Какой ещё леди Маргарет?

— Моей подруге.

Лёха уже устал удивляться дурдому вокруг и просто поинтересовался:

— Подруге?

— Ну… ей уже лет семьдесят или восемьдесят… Леди Маргарет Эшфорд.

Пауза.

— Она завтра приезжает в Портсмут. К местной подруге в гости. Днём у неё встреча с командиром базы, посещение нашего линкора, а потом она зайдёт на нашу морскую авиабазу, — с улыбкой Лили можно было участвовать в кастинге в Голливуде.

И тут Лёха почувствовал очень нехорошее предчувствие.

— Она хорошая знакомая нашего Первого морского лорда — Дадли Паунда. И хочет познакомиться со всеми. С командиром базы и даже с Полшкурой. Тьфу, то есть с Халфхайдом. И особенно с тобой!

— А я-то ей зачем? — в шоке произнёс Лёха.

— Раз ты не хочешь порекомендовать меня в учебную эскадрилью, придётся представить тебя в качестве жениха!

Глава 4

Маленькая победоносная война

Конец августа 1940 года. Аэродром Ли-он-Солент, район Портсмута, Англия.

Лёха буквально вывалился из кабины после третьего за сегодня вылета.

Именно вывалился.

Впрочем, к этому он уже почти привык. Первый вылет обычно приходился на утро, второй — днём, а если Люфтваффе вдруг проявляло редкую человечность и не прилетало несколько часов подряд, то иногда удавалось даже спокойно пообедать. Правда, слово «спокойно» в отдельной группе морской авиации давно приобрело довольно условный смысл. Ели быстро, обычно молча и чаще всего прямо на крыле самолёта. Третий вылет обычно был под занавес дня.

Парашют, как обычно, остался лежать в кабине. Лёха терпеть не мог эту набитую лямками хрень, но жизненный опыт убедительно доказал, что лучше отсидеть задницу на парашюте, чем однажды обнаружить его отсутствие в самый неподходящий момент.

Сегодня они дрались восьмёркой против какого-то совершенно неприличного количества немцев.

Вообще в группе у Лёхи кого только не было.

Первым стоял Пшемыслав Пшемысльский — худой поляк из резервного командования, молчаливый, злой и очень не любивший немцев.

В первый день Лёха честно попытался выговорить его имя.

Затем похлопал поляка по плечу и заявил:

— Фигня. Пш-Пш… Будешь Питером в общем.

Спустя день вся эскадрилья звала его просто Пш-Пш.

Самое удивительное заключалось в том, что поляк на это благостно отзывался.

Ведущий второй пары — француз Роже Пупар — Лёхин ведомый ещё по Франции. Фамилия, как выяснилось, была совершенно настоящая, французская. Её Лёха узнал уже после назначения командиром группы, когда впервые открыл личные дела своих пилотов.

Началось всё совершенно по-британски.

— Как фамилия француза?

— Poupart.

— Puppy?

— Нет. Пупар!

— Ага. Я и говорю — Паппи.

На этом судьба Роже была окончательно решена. Британцы мгновенно превратили француза в «щенка», поскольку puppy по-английски как раз и есть щенок.

Самое смешное заключалось в том, что чем яростнее Роже протестовал, тем крепче прилипало прозвище.

Через день его так называла вся эскадрилья. Через неделю он уже автоматически отзывался на «Паппи». А ещё через некоторое время даже сам начал представляться новым знакомым:

— Паппи. Можно Роджер.

Закончилось всё тем, что однажды Лёха в запарке отправил в Адмиралтейство рапорт:

— Паппи сбил «Мессершмитт».

Сообщение вызвало заметное оживление среди многополосных адмиралов и привело к награждению некоего таинственного Roger Puppy.

Лёха ржал в голос и подкалывал несколько обескураженного Роже:

— Не пустят тебя, самозванец, в твою любимую Францию!

Следующим стоял ведомый француза — Иржи Новак — чех из резервного командования, молчаливый человек с таким выражением лица, будто он лично планировал повесить Гитлера ещё в тридцать восьмом году. Однажды его спросили, что он думает о британском эле.

Лёха употребил всё своё влияние и даже пригрозил переехать всей эскадрильей в паб на другом конце аэродрома, если Иржи снова не станут пускать. С тех пор чех старался избегать темы правильного пива, чтобы не портить отношения с союзниками.

Лидер второй четвёрки Эрик — нормальный британец, то есть пил чай литрами, ругался вполголоса и каждый раз удивлялся, как его угораздило оказаться иностранцем в собственной эскадрилье.

— Не переживай, — утешал его Лёха. — Лет через восемьдесят англичане в Англии будут национальным меньшинством, экзотикой.

И в самом конце строя скромно затесался ведомый самого Лёхи — младший лейтенант резерва Сергей Оболенский.

Лёха чуть не выпал в осадок, услышав такую фамилию в самом сердце Королевского флота.

Сын русских эмигрантов, каким-то образом оказавшийся в британской морской авиации, где его одинаково плохо понимали англичане, французы и прочие обитатели флота.

Самое смешное заключалось в том, что лучше всего он говорил именно по-французски, чем неизменно радовал Роже.

Именно на нём Лёха неожиданно решил «учить» такой трудный русский язык.

Правда, как довольно быстро выяснилось, русский эмигранта был представлен в весьма неоднозначном варианте.

Лёха гордо сообщил Оболенскому, что уже знает целую русскую фразу, услышанную им от матросов. Он достал бумажку и сосредоточился, старательно шевеля губами.

После чего с выражением величайшего достижения произнёс с гнусавым акцентом:

— Бл***ь! Пи***ец! Е***ни на х***й мессер в ср***ку!

Оболенский несколько секунд смотрел на него с глубокой задумчивостью человека, внезапно усомнившегося в устройстве мира.

Потом осторожно произнёс:

— Нет… скорее всего, это всё-таки какой-то другой язык, вряд ли русский… Я хорошо понял только слово «мессер».

После этого Лёха раздобыл самоучитель русского и окончательно превратил жизнь Оболенского в непростое испытание.

Теперь он регулярно подкрадывался к нему на аэродроме и радостно декламировал:

— Мама мыла рама! Маша ела каша! Саша тра***ал Маша!

— Портил, вежливее говорить портил, — машинально поправлял нашего приколиста Оболенский. — Сэр, это не совсем правильный русский язык.

Лёха просиял:

— Какой прогресс! Почему неправильно? Надо Маша тра***ал Саша⁈ Потом Маша совсем портиться?

К концу недели они оба неожиданно увлеклись филологией, радостно освоили страшные слова вроде «попа» и вплотную подошли к загадочному и крайне многофункциональному предлогу «бл***ь».

Оболенский после этого начал всерьёз опасаться за репутацию русской культуры за границей.

Лёха окинул свой, ставший сегодня короче, строй и мрачно оглянулся на приближающегося курьера от начальства.

Они сцепились с «мессерами» уже на отходе, когда солнце било прямо в фонарь и казалось, что весь Ла-Манш забит самолётами. Немцы навалились сверху быстро, уверенно и в количестве, вызывающем у британской математики острое чувство неполноценности.