Энигма (ЛП). Страница 16

— Я помогу ей подняться в комнату. — Подруга вышла навстречу, ее круглое лицо было хмурым от беспокойства. — Как можно накачать кого-то наркотиками?

Салем насмешливо хмыкнула.

— Ты думаешь, богатые люди не совершают преступлений?

Она почувствовала на себе пристальный взгляд и прикусила язык – эта привычка появилась у нее после того, как она снова начала говорить. Около пяти лет, с тринадцати до восемнадцати, она не говорила никому ни слова. Сначала это был бунт, реакция после небольшого травмирующего инцидента, и ей было комфортно, что ее не заставляют контролировать свой язык и своеволие. Она считала, что сможет одержать верх над ними, если они не услышат от нее ни слова. Тринадцатилетней Салем понадобилось ровно восемь дней, чтобы понять, что никто этого даже не заметил. Пока она кивала, улыбалась и качала головой в нужные моменты, ее родители не задумывались об этом, и сестра, запутавшаяся в собственных подростковых драмах, а затем оставившая их, тоже. И поскольку у Салем не было друзей, по крайней мере, тех, с кем она могла видеться лично, она решила просто перестать говорить и направила всё свое многословие в письма своей единственной подруге. Фальшивой подруге.

Двадцать лет и жизнь, полная таких странных воспоминаний.

Вытряхнув их из головы, она замолчала и помогла донести Мелиссу. На самом деле они просто поднялись на лифте, но ей не хотелось заходить внутрь, пока не хотелось.

Беспокойство, которое она испытывала, вернулось в десятикратном размере.

— Я совершенно без сил, — простонала Адити, дернув плечами. — Слава богу, завтра у меня выходной.

Салем посмотрела на девушку, в которой, как она подозревала, было нечто большее, чем казалось на первый взгляд, и спросила то, что давно хотела узнать.

— Почему ты работаешь? — Затем она поняла, как это прозвучало, и добавила: — Я не хотела тебя обидеть. Мне просто интересно, ведь Университет покрывает все расходы студентов, получивших полную стипендию.

Адити прислонилась к каменной стене рядом с дверью.

— Я всегда работала, хотя бы час ежедневно. Дело не столько в деньгах, сколько в том, чтобы не расслабляться. Но сейчас я люблю «Би-би-си». Ты не поверишь, что я там слышу! Для такой любопытной Нэнси, как я, это идеальное место, — закончила она, усмехнувшись.

Это была новая возможность, и Салем ценила девушку за это. Но ее мысли сосредоточились на том, что она подслушивала информацию. Она огляделась по сторонам, чтобы убедиться, что никто не прячется поблизости, и снова посмотрела на нее.

— Ты слышала что-нибудь о теле, которое нашли на пляже?

Адити замерла, ее глаза тоже забегали по сторонам.

— Не здесь, — сказала она, открывая входную дверь. — Встретимся завтра в десять у библиотеки.

Салем кивнула, а затем смотрела, как Адити вошла внутрь.

Через несколько минут Салем последовала за ней. Было уже за полночь, и становилось всё холоднее. Не было смысла задерживаться на улице, когда она могла быть в своей постели, в тепле и уюте. Вздохнув, она вошла в огромный общий вестибюль всех трех корпусов. Здесь было три лифта и три лестницы, на каждой из которых значилось название корпуса. Она не знала, в чем смысл общего входа, но догадывалась, что это как-то связано с поощрением общения и налаживания связей.

Она направилась к лестнице с надписью «Клиффсайд», выполненной темным шрифтом. На двух других было написано «Вудсайд» и «Таунсайд»⁴. Она предположила, что они означают виды, открывающиеся из окон соответствующих зданий, что было довольно удобно.

Она начала подниматься. Хотя ее комната находилась на третьем этаже, она всегда ходила по лестнице, с тех пор как в двенадцать лет случайно застряла в гробу на похоронах бабушки, вскоре после смерти дедушки. Она пошла искать Джуни и провалилась внутрь. Прошло всего несколько минут, прежде чем директор похоронного бюро услышал лай Джуни и ее крики, и открыл крышку, но ей показалось, что прошла целая вечность. Этот инцидент остался незамеченным. Директор похоронного бюро никому не сказал ни слова, зная, что это может привести к серьезным последствиям для его бизнеса. А она никому не сказала ни слова, потому что ей просто некому было об этом рассказать. Она просидела всё это время, прижимая к себе Джуни и пытаясь успокоиться.

Только два человека в мире знали о ее сильной клаустрофобии, ставшей следствием того невинного инцидента, а также падения в яму в детстве, и один из них был мертв.

С тех пор Салем никогда не могла заходить в лифты, маленькие комнаты, в места, которые заставляли ее чувствовать себя загнанной в угол. Было ли это следствием травмы? Возможно. Изменило ли это осознание ее реальность? Нет.

Лестница была простой, выдержанной в стиле главного замка: широкие каменные ступени и металлические перила, ведущие с одного этажа на другой. Наконец она остановилась на своем этаже.

С лестничной площадки открывалось несколько коридоров, которые вели в общей сложности в десять комнат. Она не знала сколько их на других этажах или в других зданиях, но, когда шла по коридору к своей двери и открывала ее, приложив большой палец к сканеру, который был установлен рядом со старомодным замком, больше подходившим к декору, она была рада, что ей досталась именно эта комната. Хотя в жилом квартале жили студенты, занимающие самую нижнюю ступеньку социальной лестницы, она сомневалась, что у кого-то из элиты был такой вид, как у нее, особенно в этом корпусе.

Закрыв за собой дверь, она подошла к большому окну, расположенному прямо напротив входа, и выглянула в темную ночь. За окном виднелась пустошь за пределами кампуса, ведущая к обрыву, резко уходящему в море, и небольшой маяк в стороне.

Комната была приличных размеров: двуспальная кровать, небольшой шкаф, письменный стол и стул, мини-холодильник и простая ванная комната. Каждый студент мог обустроить свое пространство по своему усмотрению. Например, на стене напротив ее кровати было место для установки телевизора.

У Салем вместо него была доска для расследования убийств.

Она подошла к ней, сканируя изображения, вырезки, рукописные заметки и ниточки, связывающие одно с другим, – всё это она видела уже сотни раз. Она так долго оценивала, анализировала и пыталась понять смысл всего этого, что ей казалось, будто она может воссоздать всё даже во сне.

Там были фотографии десяти тел, некоторые с места преступления, некоторые сделанные после вскрытия, некоторые еще при жизни. Там были даты и данные, причины смерти и закономерности – всё, что нашли полицейские и следователи. Как она получила к ним доступ? Традиционным способом – подкупив клерков самого низкого уровня в разных офисах, которые не будут интересоваться тем, кто хочет быстро проскользнуть в подсобку, и не будут знать, к какому файлу она получила доступ.

Десять разных смертей – одиннадцать, если считать тело на пляже, – и ничего, что могло бы их связать, кроме того, что каждый из них был студентом Мортимера и номинантом на престижную премию за выдающиеся достижения. Все из разных слоев общества, с разным социальным положением, разных культур.

Ее глаза, как и каждое утро, когда она просыпалась, и каждый вечер, когда ложилась спать, вбирали в себя всё, а потом задерживались на одной фотографии.

Ее сестры.

Оливии. Ее открытая, красивая улыбка, которая покоряла всех. Оливия. Ее сияющие, яркие глаза, полные надежды изменить мир к лучшему. Оливия. Ее потрясающее, живое лицо, на котором отражались все ее чувства.

Когда-то Салем ненавидела свою сестру и всё, что она олицетворяла. Но какая-то ее часть любила тоже, а ненависть, как она поняла с возрастом, была вызвана ее собственной низкой самооценкой. Оливия была тем, чем Салем никогда не могла стать. Светлой, яркой, желанной.

Сестра никогда ничего не делала для нее и даже не проявляла к ней открытой привязанности, но каким-то образом она всегда оказывалась рядом, когда Салем нуждалась в ней, и это заставляло ненавидеть ее еще больше.