Дом на Птичьем острове. Книга третья: Белый ворон. Страница 5

– Слушай, командир, мы тут поговорили, – сказал старший из них, отведя Колю в сторону. – Нет смысла ничего оформлять. Машина твоя, и она под списание, полной страховки у тебя нет, ущерб не возместят, других участников нет, все живы. Если мы сейчас оформим, потом проблем не оберешься. Ты давай эвакуатор вызывай и увози его, – он кивнул на дымящийся гелик. – Увози, чтобы он не отсвечивал тут.

Они дали Коле телефон своего эвакуаторщика. Тот приехал быстро. Как загрузили машину, Коля почти и не помнил. Болевой шок все-таки был. Он не был пристегнут, и удар пришелся как раз по грудной клетке, да не один удар, а по нескольку на каждый переворот. Или это нервы? Он проигрывал в голове другие возможные варианты развития событий в этой аварии, картинки всплывали, повторялись, двигаясь по кругу, толпились, натыкались одна на другую. Все варианты были ужасны. Только то, что случилось с ними, в реальности было невозможно, и оттого становилось еще страшнее.

Машину сгрузили на даче, которую он не принимал и не понимал с самого начала их с Василисой поездок сюда. Но она так любила тут бывать, копаться в цветниках, слушать птиц, бродить по лесу, что он ей уступал, желая сделать приятное. А потом, и правда, в Москве многие ездят на выходные на дачу, так почему бы и нет?

Обойдя машину кругом, Коля еще раз убедился, что тут нет никаких вариантов. Только на металлолом, даже какие-то запчасти снять не представляется возможным, искалечено все, кроме людей. Бывает же такое…

Он стал искать в телефоне номер ребят, которые ему тюнинговали машину, – пусть забирают, невозможно на это смотреть.

На улице начинало темнеть. Василисы так и не было. Коля набрал номер жены, трель звонка раздалась где-то в доме.

– Вот ведь! Она телефон не взяла, – обеспокоенно произнес он и бросился в дом за Егором и смартфоном жены.

Вечер опустился незаметно, как всегда бывает в начале лета. В сумерках лес стал выглядеть совсем по-другому. Белые звездочки цветов скрылись в полумраке потемневшей травы, деревья тревожно шелестели листвой, от поднявшегося ветра все вокруг стонало, шуршало и трещало – говорило на своем языке, словно подсказывая Василисе, что ей давно пора уходить отсюда.

Да она и сама знала.

Брела, то и дело оглядываясь, пытаясь сориентироваться и понять, куда выходить, точнее, откуда она зашла.

– Вот, видишь, тут тропинка, там осина с березой переплелись, а вот и наша просека. Запоминай. В лесу нужно ориентироваться, иначе два шага в сторону – и все! – инструктировала ее Санька, когда они, осмотрев ее наследство, вышли прогуляться в лес.

– Ты уверена, что именно так запоминать нужно? – засомневалась Лиса, разглядывая два причудливо сросшихся дерева. В развилке ствола осины росла береза, превращая их в единый, доселе невиданный вид, делая одним целым, сотканным из разного.

– А то! Я известный следопыт! – засмеялась Сашка. – Меня дед учил, я с ним с четырех лет в лес ходила, мы грибы там всякие собирали, ягоды.

– Да, у нас лесов нет, но я читала где-то, что в лесу по сторонам света ориентируются. Что вроде мох на дереве – со стороны севера, а еще по солнцу как-то. Слушай, может, просто не пойдем туда одни, вдруг и правда заблудимся?

– Да брось ты! Тут не лес, а так, пролесок, вон дорога шумит, слышишь? На нее и выйдем всегда, если что.

– Дорога? Как думаешь, далеко она?

Потом они наткнулись на тропинку, местами заваленную старыми мшистыми стволами, корягами и причудливыми ветками, пробираясь по которой они и вышли на проселочную дорогу, ведущую к железнодорожной станции.

Василиса продолжала кружить по лесу в поисках той тропинки, как ниточки, которая точно выведет к дому, где ее наверняка уже ждут и беспокоятся.

Пока бродила, все время возвращалась мыслями к аварии, которая, верно, теперь навсегда останется в ее памяти. Сколько должно пройти времени, чтобы память хотя бы не стерла, а приглушила эти воспоминания? Отчего же машина перевернулась? У нее были свои предположения, которые она не хотела озвучивать даже самой себе, не то что мужу и сыну, ведь тогда… – Василиса осекала себя в очередной раз, не позволяя думать об этом. Остановилась, еще раз огляделась в надежде увидеть свет в садовых домиках их поселка. Но опять ничего. Лишь ропщет листва да недовольным треском вторят ей ветки.

Сердце ее болело за Колю, она знала характер мужа, его гиперответственность, способность замыкаться в себе в тяжелых ситуациях, не раскрывать душу, когда больно. Ей было страшно, что он опять замолчит и она не сможет понять, о чем он думает, растопить его не сможет. Они еще так мало женаты, и сколько им еще предстоит узнать и принять друг в друге, чтобы удержаться вместе.

Когда они только начали встречаться, произошло несколько подобных моментов, когда Коля «каменел» – так она для себя называла это его состояние. Из веселого, открытого и улыбчивого человека он вдруг – ей казалось, что вдруг – превращался в кого-то другого. Холодного, незнакомого ей чужака, отстраненность которого пугала.

Перемена была настолько разительной, что Лиса не понимала, как ей быть. Она боялась к нему подойти, что-то спросить, обнять, думая, что это она виновата, а в чем – не понимала и тоже погружалась в молчание, уходила в себя, копалась внутри, перебирая их последние разговоры, вспоминая, где же она повела себя не так, чем его расстроила или ранила, изнуряя тем самым не только себя, но и Колю. Потом, так и не найдя причины, начинала злиться, пыталась мириться, узнать, что не так, а он либо молчал, либо говорил с ней, как с посторонней, хотя нет, в такие моменты он с посторонними говорил намного дружелюбнее, чем с ней. Это было ужасно.

В ее детстве, на ярмарочной площади в Краснодаре, куда они с родителями частенько приезжали по выходным, выступал гастролирующий кукольный театр. Заезжие артисты раскрывали огромный потертый и поживший фибровый чемодан, ставили его на ящики из-под фруктов, соорудив из них подобие помоста, и перед ним устраивали спектакль.

Нутро чемодана служило фоном для веселых сценок. Обитое ситчиком в мелкий яркий цветочек, оно символизировало и цветущий луг, по которому путешествовала Крошечка-Хаврошечка, и уютную избу, где бабка скребла по сусекам и лепила свои пирожки, и солнечные лесные дорожки, по которым катился румяный Колобок.

Шумные артисты с ожившими куклами в руках, лихой гармонист, от всего сердца растягивающий свою гармонь, распахнутая душа чемодана – все это пело, плясало, выворачивало наизнанку, заставляя плакать и смеяться всю ярмарочную площадь. Василиса стояла, забыв о том, где находится, погрузившись в сказку, мечтала, переживала и радовалась вместе с героями и со всеми, кто был в этот момент рядом с ней, стараясь запомнить все-все до мельчайших подробностей, чтобы потом пересказать подружкам, еще раз осмыслить, прокрутить во сне и проиграть со своими куклами.

И вдруг чемодан захлопывался. Все резко менялось. Праздника больше не было. Музыка уступала место рыночному шуму, грохоту тележек и крикам «Посторонись!» от снующих мимо грузчиков. Мама брала ее за руку и торопливо уводила с места представления. Маленькая Василиса всегда со страхом ждала этого момента, мечтая и молясь внутри себя, чтобы сегодня спектакль не закончился…

– А ты, когда с женой ссорился, тоже так молчал? – спросила Василиса у Николая, когда после их первой размолвки и отстранения на несколько дней она все-таки дозвонилась ему, договорилась встретиться после работы в центре вестибюля станции метро, и они помирились.

Тогда, едва увидев друг друга, они оба неуверенно заулыбались, мгновение переглядывались, ожидая ответной реакции, и она, несмотря ни на что, бросилась ему в объятия, соскучившись так, будто они не виделись год.

– Да, молчал, – нехотя ответил Коля.

– А она что?

– Тоже молчала.