Леший. Дух огненных озер. Страница 2

Окна его комнаты, уютной и натопленной, выходили на улицу. Он уже успел освоиться, собрать и поставить мольберт в небольшой полутемной зале, выпил две чашки чая, разглядывая в глубине залы широкий кожаный диван, на котором и должны были восседать его натурщики.

– А как же освещение? – спросил Скворцов. – Сколько свечей понадобится нам?

– Ни одной, – ошарашила художника его старая знакомая. – Мы будем позировать вам в полумраке, ну а ваш холст, конечно, будет освещен хоть тысячей свечей, дорогой Иннокентий. Тут как скажете.

– Но как же я разгляжу лица моих натурщиков? – искреннее изумился живописец. – Зачем такие сложности, Аделаида?

– Знаете, если дать привыкнуть глазам к темноте, то человек начинает видеть в десятки раз лучше. Нам не нужна точная проработка портретов, скорее нужны образы главных героев вашего полотна. А мой портрет вы напишете и с закрытыми глазами, – весело пошутила она. – Не так ли?

– Я, конечно, попробую, но это очень необычно.

– Как необычны и те люди, что будут позировать вам, – сказала она уже куда более прохладным тоном. – Я же говорю вам – придется потерпеть всего неделю. А мне ли не знать, как в легких эскизах вы умеете схватывать образ любого человека. Вы – мастер, Иннокентий Гордеевич, большой мастер! Я уверена: у вас все получится.

Он стоял у окна своей комнаты и ждал, когда же к парадному подъедут сани с поздними гостями. Но едва пробило полночь, как в его дверь постучали.

– Войдите, – обернул он.

Дверь открылась, на пороге стояла Аделаида. Она была в черном платье с высоким воротником под самый подбородок.

– Вас ждут, господин художник.

– Кто?

– Мои гости, кто же еще.

– Но когда они успели приехать? Я не отходил от окна…

В полумраке она улыбнулась, но, как показалось Скворцову, эта улыбка уже не была такой добродушной и приветливой, а скорее выдавала только вынужденное терпение.

– Так это будет ваш наряд? – зачем-то спросил он.

– Да, идемте.

Вскоре он зашел за ней в ту самую залу. Вокруг его мольберта и впрямь горело море свечей. Холст был освещен лучше не придумаешь. Но взгляд его так и тянулся к дивану у дальней стены. По разные стороны на нем сидели двое мужчин. Один высокий и худой, как жердь, в рясе и расстегнутом тулупе, с длинной черной бородой и черными волосами до плеч. Второй – огромный, широкий в кости, в черной косоворотке, похожий на быка и лицом, и мощью. Художник присмотрелся к его облику – только рогов тому и не хватало. «Ну и персонажи! – подумал он. – Может, оно и к лучшему, что она скрывает их от мира. Такую родню покажешь – с тобой здороваться перестанут».

– Ну, здравствуй, художник, – сказал высокий и тощий, с длинной бородой, похожий то ли на монаха, то ли на старообрядца. – Здравствуй, мил человек.

– Здоров, Скворцов, – развязно шутканул второй, похожий на быка.

«Говорят, уже хорошо, – подумал Скворцов. – И на том спасибо».

И поклонился своим натурщикам:

– Здравствуйте, господа.

– Ну что, начнем? – спросила Аделаида.

– Садись, голубка наша, – похлопал здоровенный детина-бык по дивану между собой и тощим бородачом в тулупе. – С тобой теплее будет.

Аделаида села между ними и гордо подняла голову.

«Вот ужас-то! – вновь подумал Скворцов. – Кому расскажешь – не поверят! Аделаида Савойская и ее родственники из русской глубинки. Из “древних волжских родов”! Конфуз!»

– Начнем, – смело и собранно кивнул живописец-академист.

Да, человеческий глаз легко привыкает к темноте. И все-таки приходилось щуриться, немного обходить ярко горевшие свечи, чтобы они не мешали, не отвлекали глаз, не заставляли сужаться зрачок, и тогда портреты двух мрачных родственников хозяйки дома проявлялись куда яснее. В первую ночь он создал композиционный рисунок карандашом, прорисовав все три фигуры и наметив их лица.

С первыми признаками рассвета сеанс закончился, и они разошлись как ни в чем не бывало. Трапезничал Скворцов у себя в комнате, как видно, родня не хотела присутствия чужака за столом.

«Ну и ладно, – подумал он. – Всего-то неделя, я справлюсь».

После завтрака он проспал почти до ужина, вместо того съел обед, и с наступлением темноты его сразу же позвали работать. На второй день он уже точно прорисовал карандашом портреты двух престранных мужчин, насколько ему позволяло освещение.

Недостаточное количество света заставило интуитивно прощупывать их психологический портрет, и это немного насторожило художника. Он как будто пытался вдеть в угольное ушко нитку, и та все время проходила мимо. Это разозлило Скворцова. Нужно было собраться и сделать дело!

На третий день, взявшись за палитру, Скворцов со всей силой души, ума и профессионального опыта это дело совершил – нить прошла сквозь игольное ушко! Но это напугало художника. Он стал видеть их образы, и вот они-то и вызвали в нем недоумение и легкий ужас.

Перед ним были и люди – и не совсем люди. Как будто за их человекоподобной внешностью пряталось что-то другое. Иная природа! Речь шла только о двух родственниках Аделаиды Савойской; образ ее самой, такой знакомый, узнанный им еще в Риме, оставался прежним. Разве что в этой компании дохнуло от нее непривычным холодом и высокомерием. Но вот ее мрачные родственники превращались из обычных угрюмых человеков в неведомых существ.

– С вами все хорошо, Иннокентий? – на исходе третьего дня, под утро, спросила хозяйка дома.

– Пожалуй, что нет, – уклончиво ответил он. – У меня от ночных бдений и недостатка света разболелась голова. Очень непривычно работать в таких условиях и в такое время.

– Потерпите, голубчик, вам осталось уложиться еще в четыре дня.

– Я помню, княгиня, я помню.

В тот день он увидел страшный сон, из которого попытался вырваться, но чем больше прикладывал к тому усилий, тем сильнее и крепче держал его морок в своих цепких лапах.

Он открыл глаза и увидел свою комнату, а в ней себя, укрытого одеялом. Но он не проснулся – он все еще спал! Что-то в этой комнате было не так. Ужас сковал его. В комнате таилась опасность! Скворцов понял, что он тут не один.

Он повернул голову и увидел сидящего на стуле рядом с его кроватью высокого и худого бородача, которого рисовал только что. Тот сидел и молчком, с хитрецой в глазах, следил за ним. Он был похож на татя, что пришел за тобой в урочный час. Иннокентий попытался закричать, но крика не было. Не было голоса! У него словно вырвали язык!

«Тихо, тихо, – бородач приложил указательный палец к губам. – Ты чего, Кеша, так разбушевался? Матушку нашу еще разбудишь. А она почивает. Нехорошо. Ты лежи, Кеша, лежи и меня слушай. Это матушка так решила: рисовать нас. В подарок самому главному. Хозяину нашему. Картину. Чуешь? Каприз такой. А матушке мы отказать никак не можем – любим ее, золотую, брильянтовую. – Тощий бородач потянулся к кровати и уже иным тоном спросил: – Так вот понять хочу, что же ты видишь своим глазом-то, а? Художника? Гения? Каким видишь меня, батьку Кучерёма, царя степей?»

Скворцов хотел было крикнуть: «Чертом тебя вижу! Чертом!» – но и духу не хватило, и нем он был как рыба. «И братца моего, Болгарыка, каким видишь?» – с угрозой продолжал тощий бородач в рясе. – «И братца твоего чертом вижу! – кричал всем сердцем и умом, всей душой художник. – Только еще страшнее!» Но только ртом хватал воздух, не более того. «Стало быть, черти мы? – вдруг все понял бородач. – А-я-яй! А знаешь, Кеша, ты ведь прав – чутье у тебя как у зверушки лесной, пугливой. Адские мы, ой, адские! – Он покачал головой. – Этак ты с чутьем своим беду себе накличешь. Скромнее надо быть, Кеша. А теперь закрой глаза и не смотри, что будет. Не смотри, Кеша, для твоего здоровья говорю!» – вновь погрозил пальцем тощий высоченный бородач в рясе и тулупе и встал со стула.

Но ослушался его Скворцов. Смотрел – во все глаза смотрел! Бородач подошел к стене, вскинул голову, поднял руки и сжал кулаки так, как будто проклинал сами небеса, а затем стал рассыпаться прямо в эфире, обратился в смерч, вихрь и ушел через стену.