Нулевое эхо. Страница 3

Пять шагов.

Я остановилась.

Через визор — зеленоватый контур девочки, чёткий, без размытия. Она была лицом ко мне. Прямо ко мне. Голова не повёрнута, не опущена — смотрела туда, где стояла я.

Первая мысль была совершенно разумная: я оказалась у неё на линии взгляда, совпадение. Фантомы смотрят в фиксированную точку — куда угодно, это ничего не значит, это просто остаточная поза. Я сделала шаг в сторону — не из осторожности, а чтобы зайти удобнее, под нужным углом для захвата.

Девочка повернула голову за мной.

Я замерла.

Тишина на платформе была теперь очень конкретная — не просто отсутствие звука, а что-то заполнившее пространство вместо него, плотное, как холодный воздух перед грозой. Гул вентиляции шёл откуда-то снизу, ровный, безразличный. Мерцала дальняя лампа. Мужчина у торца наклонился — посмотрел на ладонь — выпрямился.

Девочка смотрела на меня.

По протоколу — в разделе три, подраздел «поведение объектов» — чёрным по белому написано, что фантомы не реагируют на присутствие оперативника. Они в своей петле. Оперативник для них — воздух, тень, ничто. Я читала протокол столько раз, что могла бы воспроизвести абзацами наизусть. Я никогда не видела исключения.

Я стояла неподвижно и смотрела на неё через визор.

Потом девочка отвела взгляд.

Медленно — не резко, не испуганно — просто повернула голову чуть вправо. Туда, в сторону. Куда-то вдоль стены, к тёмной нише между двумя колоннами, которую я при обходе отметила как пустую.

Не петля. Это не было петлёй — в петле нет «туда». Есть только «снова».

Я не хотела смотреть туда, куда она показывала. Именно потому что не хотела, я заставила себя посмотреть.

В нише, в темноте между колоннами, стоял старик.

Я его не заметила при обходе. Нишу я проверяла фонариком — или мне казалось, что проверяла. Может, луч скользнул мимо, может, он стоял плотно к стене и тень накрыла его полностью. Он стоял там и качал головой — медленно, налево, направо, налево, — и это была петля, самая обычная петля, ничего кроме петли.

Я смотрела на него секунду.

Потом вернула взгляд к девочке.

Она снова смотрела на меня.

В голове поднялось что-то вроде шума — не звук, а скорее ощущение, как когда читаешь строчку дважды и не понимаешь, потому что слова знакомые, а смысл не складывается. Мозг перебирал объяснения по порядку: случайное совпадение позы. Галлюцинация усталости — я работала с восьми утра, почти семь часов в костюме. Неисправность визора, которая иногда даёт артефакты движения. Особый тип петли, которого я раньше не встречала — бывают нетипичные, в базе есть несколько задокументированных случаев.

Но ни одно объяснение не объясняло старика в нише.

Если она стояла и смотрела в случайную точку — совпадение. Если она повернула голову за мной — уже нет. Если она потом повернула голову к нише, где действительно был пропущенный мной фантом, — это либо два совпадения подряд, либо не совпадение.

Я не двигалась.

Девочка — тоже.

Потом она снова что-то сделала. Подняла руку — медленно, как поднимают, когда хотят показать, а не ударить, — и направила её в мою сторону. Не в точку за мной. Не в сторону. На меня.

Палец — или что там было в этой нечёткой детской руке, визор не давал филигранной детализации — чуть согнут, будто в вопросе. Или в сомнении. Жест, который я не умела классифицировать ни под одну петлю из всех, что видела.

Гул вентиляции шёл снизу.

Мерцала дальняя лампа.

Мужчина у торца наклонился — посмотрел на ладонь — выпрямился.

Я поймала себя на том, что держу дыхание. Выдохнула через нос, беззвучно, не разжимая зубов. Рука на аппарате была правильно расположена — хват рабочий, палец у кнопки. Я ничего не нажала.

Девочка опустила руку.

Продолжала смотреть.

Я не умела сказать, что именно стояло у торца платформы в красной ленте и колготках с катышками на коленях, и это было неприятное ощущение — как промахнуться ступенькой в темноте, когда тело уже знает, что дальше твёрдо, а под ногой — воздух.

Я подняла трубку.

Движение было отработанным — запястье развёрнуто, сопло направлено, большой палец на кнопке активации. Шаг вперёд, потом ещё один. Подошвы беззвучно шли по бетону платформы: я давно научилась двигаться ровно, без лишних звуков, хотя фантомы всё равно не слышат шагов — или слышат что-то своё, из той жизни, которая в них осталась.

Девочка не двинулась.

Это нормально. Они никогда не двигаются навстречу, никогда не убегают — они внутри петли, как заигранная пластинка, которой нет дела до иглы. Я знала это. Рука держала трубку правильно. Ещё шаг.

Она смотрела на меня.

Не мимо. Не сквозь. На меня — так, как смотрят, когда интересно, а не страшно. Голова чуть склонилась набок — совсем немного, на несколько градусов, как у ребёнка, который разглядывает что-то непонятное и пока не решил, нравится ему это или нет. Красная лента в волосах была неподвижна. Колготки с катышками на коленях — неподвижны. Только этот наклон головы.

Я остановилась.

В норме к этому моменту я уже нажала бы кнопку. Пять шагов — рабочая дистанция. Я была в четырёх.

Рука не двигалась.

Я попробовала понять, что происходит, и не смогла. Это не было страхом — страх я знаю, он идёт из живота вверх, быстро, и тело само перестраивается. Это не была жалость — я давно перестала путать сочувствие к мёртвым с препятствием к работе. Что-то другое сидело в плече, в запястье, в большом пальце у кнопки — что-то похожее на ощущение, когда делаешь привычное движение и в середине понимаешь, что оно неправильное. Не запрещённое. Не опасное. Просто — не то.

Как написать не ту букву. Как повернуть не в ту сторону.

Гул вентиляции шёл снизу, равномерный, как дыхание. Дальняя лампа мигнула — один раз, потом успокоилась. Мужчина у торца платформы наклонился, посмотрел на ладонь, выпрямился. Я слышала его движение краем внимания, не теряя девочку из вида.

Она продолжала смотреть.

Я держала трубку.

Потом она качнула головой.

Медленно — так медленно, что я не была уверена сразу: движение или просто смещение тени от мигнувшей лампы. Один раз. Не нет — не отрицание, не протест, не просьба. Что-то тише и спокойнее, чем все эти слова. Как будто она просто констатировала факт, который знала раньше меня.

Я не нажала кнопку.

Стояла и смотрела на девочку, которая смотрела на меня, и слышала гул, и видела в дальнем конце, как мужчина снова наклоняется к ладони — петля, обычная петля, он делал это сотый раз и будет делать снова, — и понимала, что стою здесь уже слишком долго.

Это нарушение. Не страшное, не уголовное — просто нарушение рабочей процедуры: объект в зоне досягаемости, аппарат готов, оперативник не выполняет действие. Если Марина сейчас запросит статус — я скажу «работаю», и это не будет ложью. Но это будет неточностью.

Я опустила аппарат.

Медленно, как опускают что-то тяжёлое, хотя аппарат весил меньше пяти килограммов — я его таскала часами и никогда не замечала веса. Сейчас заметила. Рука пошла вниз, сопло качнулось к полу, большой палец отошёл от кнопки активации.

Девочка стояла.

У неё не было выражения лица — визор не давал такой детализации на этой дистанции, только контуры, общее. Но наклон головы оставался тем же. И взгляд — или то, что визор показывал как взгляд, — по-прежнему шёл прямо ко мне, без смещения.

Я не поворачивалась к ней спиной.

Начала отступать — медленно, шаг за шагом назад, не убыстряясь. Это тоже нарушение: протокол предписывает или упаковать, или зафиксировать и запросить поддержку, а не отступать. Запрашивать поддержку я не собиралась.

Шаг. Ещё шаг.

Мужчина у торца наклонился к ладони.

Шаг.

Девочка не двигалась — стояла у торца платформы, красная лента, колготки, руки вдоль тела, голова чуть набок. Смотрела, пока я отступала. Не тянулась за мной. Не открывала рот. Просто смотрела, как провожают — без тревоги, без призыва, с каким-то спокойствием, у которого не было правильного слова.