Кокон. Обольстительное пламя. Книга 2. Страница 3

В себя девушка пришла уже на кухне в «Куроба-я». Сонодзё воспользовался смертью отца, чтобы навсегда избавиться от проблемной сестрицы, и продал ее в Ёсивару.

– Я давно и думать забыла… – поджав губы, фыркнула Рури.

– Это я к тому, что, будь в доме женская рука, эта грубиянка, вся в отца, глядишь, исправилась бы.

– Чего? – Рури одарила старика гримасой демоницы хання [9] , а тот только просиял. – Сами посудите: ну разве неотесанная, как ее отец, девушка способна стать ойран?

– Ах, что за скромница! Да ведь ты еще в «Цубаки-дза» умела не только норов показать, но и грациозную ойран изобразить!

– Опять ваши неуемные колкости…

Рури смерила его многозначительным взглядом, но старого монаха ничуть не напугала. Он с давних пор держал себя совсем не так, как пристало бы человеку его сана. Прежде настоятель постоянно наведывался в «Цубаки-дза», чтобы повидаться с Соэмоном. Эти двое отлично спелись, и девочке нередко приходилось прямо в зал подносить дорогому гостю саке. Лишь позже она узнала, что монахам, оказывается, пить не пристало.

Ойран доверила ему уход за могилой Цукасы потому, что не сомневалась в этом пройдохе, неуловимо напоминавшем покойного отчима. Оказавшись в Ёсиваре, она растеряла всех прежних знакомых, но только не Антоку, который долгое время утешал Рури. Он не пытался выяснить, что случилось между ней и Сонодзё и каково живется в квартале удовольствий, и за это девушка питала к нему благодарность.

– Вот что лучше мне расскажи: у вас там все вверх дном из-за побега Ханаоги-ойран, одной из Четырех благороднейших?

– А вы-то откуда знаете? – еще вкрадчивее поинтересовалась Рури, прекрасно зная, что священникам через главные ворота Ёсивары вход заказан.

Четырьмя благороднейшими издревле называли композицию из благородных растений: сливы, хризантемы, бамбука и орхидеи. В двух больших домах, «Оги-я» и «Тама-я», и в наиболее процветающих средних, «Тёдзи-я» и «Мацуба-я», с детства взлелеивали четырех ойран, которые в будущем несли на своих плечах всю славу Ёсивары. Их-то знатоки чувственных удовольствий и уподобили благородному сочетанию. Ханаоги из «Оги-я», Ханамурасаки из «Тама-я», Хинадзуру из «Тёдзи-я», Сэгава из «Мацуба-я» – четыре лучших цветка Ёсивары, и с ними пятая, Рури. Именно им выпала честь выступить парадом в сиромуку на минувший Хассаку [10] .

– Я-то что? О побеге в листовках писали! – невозмутимо возразил Антоку. – С месяц тому назад!

Рури припомнила, что ей доводилось слышать от знакомых:

– Да. В покоях госпожи Ханаоги мертвым обнаружили ее гостя. В опочивальне царил страшный беспорядок, и все решили, что влюбленные задумали вместе уйти из жизни, но ойран не удалось покончить с собой, и она, растерявшись, бежала.

– Да только ее не просто след простыл: никто даже не понял, как ей удалось улизнуть. Преследователи уже с ног сбились!

Рури не стала поддевать старика, мол, он чересчур осведомлен. Пока жила в «Цубаки-дза», она успела не единожды застукать почтенного монаха отправляющимся в ночные похождения вместе с Соэмоном.

– Что ж, меня другие дома в свои дела не посвящают, и Ханаоги я почти не знала, так что больше вам ничем помочь не могу.

За время разговора по надгробию вскарабкалась божья коровка, и Рури молча изучала выпуклого жучка. Не поддаваясь порывам весеннего ветра, божья коровка добралась до самой верхушки камня. Там же она, казалось, о чем-то задумалась. Затем решилась, распахнула алые половинки панциря и улетела к солнцу.

Рури подняла голову и вдохнула полной грудью чистый воздух.

– Пожалуй, мне пора.

– Не торопись так. Заходи в храм, чаю налью. У меня твои любимые мандзю [11] припасены!

Видимо, Антоку все еще видел в Рури прежнюю малышку.

– Благодарю за внимание, не стоит. Боюсь, задержусь еще немного – и меня распорядительница хватится, – с безразличным лицом отозвалась девушка, забрала ведерко, принесенное на могилу, и откланялась.

– Очень жаль. Тогда хоть передавай привет Дзёкити!

– Почтенный Антоку, вы ведь приходились ему наставником? Уж поздороваться с бывшим учеником извольте сами.

Дзёкити был одним из напарников Рури в «Кокууне». Прежде он служил в храме Дзикёдзи, но четыре года назад покинул святую обитель. Отчего – никто не знал.

– Гм-м, пожалуй. Ради ойран и в Ёсивару заглянуть всегда приятно. Что ж, надо наведаться на склон Эмондзака [12] , позаимствовать там широкополую амигасу! [13] Хо-хо…

– Невоздержанный ты святоша! – закатив глаза, усмехнулась Рури. – Поверить не могу, что у нашего прилежного Дзё был такой наставник. Перенял бы он от тебя хоть толику характера, ему бы стало намного легче жить!

– Не говори так. Не каждый ученик выдержит испытание негодным учителем! – отчего-то грустно улыбнулся Антоку. Его лицо лучилось не по годам. – О, взгляни! Весной такое ласковое, такое теплое солнце! Это благословенный свет, пробуждающий новую жизнь. Глядишь, эдак и на моей лысой башке волосы проклюнутся. Вот тогда никто мне в воротах Ёсивары и слова не скажет!

– Как? Вы разве не бреете голову? – поразилась Рури, во все глаза глядя, как старик чешет блестящую макушку.

Все выше поднималось солнце, и двор обветшалого храма заливало живое сияние. Эдо наполнялся голосами просыпающихся горожан, запахами с кухонь – напоенный свежим утренним воздухом город пробуждался.

По опустевшему кладбищу пронесся порыв ветра. Он сорвал один из цветов с могилы Цукасы, и тот воспарил. Когда цветок упал, по нему один за другим протопталась целая вереница прохожих. Весь в грязи, раздавленный и опавший, никем не замеченный, он лежал на земле.

Глава 2

Ёсивара. Единственный в Эдо веселый район, официально признанный государством в годы правления десятого сёгуна, Токугавы Иэхару. Вокруг пяти кварталов, окруженных рвами охагуро-добу, куда ни глянь, простирались поля. Со вторых этажей вдали виднелась невысокая горка Мацутияма. Ёсивару построили в захолустье, дабы защитить нравы горожан. Однако мужчины стекались сюда со всего Эдо, несмотря ни на какие трудности. Торговцы из других городов, путники и даже самураи, прибывшие на службу ко двору сёгуна, – все, раздувая ноздри, стремились в этот цветник.

Пролетел приятный весенний ветерок, и кварталы окутал мягкий свет фонарей. Под темным небосводом бессонная Ёсивара преображалась.

Наряженные куртизанки хвастались друг перед другом обновками. Играли в догонялки камуро [14] , а за ними носились распорядительницы. Вовсю торговались повара с лоточниками над свежепривезенными овощами. Повсюду гудели те же безмятежные разговоры, что и всегда.

– Ойран, дозвольте войти?

– Прошу!

В просторные, занимающие три зала покои Рури на втором этаже одного из лучших домов Ёсивары, «Куроба-я», ступил слуга. Ойран красилась перед туалетным столиком.

– Как ты быстро!

Девушка бросила белить кожу и обернулась к отодвинутой фусуме [15] . Меж накрашенных алых губ показались жемчужные зубки. При виде такой широкой улыбки Дзёкити опустил глаза.

– Да, мне только что сообщили, что вас уже причесали. Остальные тоже вот-вот подойдут, – сказал он, устроился чуть поодаль и отвернулся к окну.

Рури следила за красавцем-слугой через отражение в зеркале. Он сидел с прямой спиной и чинно сложенными на коленях руками, думая о чем-то и не шелохнувшись.

– Да-а, прекрасная сегодня погодка, правда? Пусть я весну недолюбливаю, но от весеннего ветра свежеет на сердце. А тебе как, Дзё?

– Обыкновенная погода…

Рури, распахнувшая объятия навстречу сквознячку, несколько растерялась.