Следствие ведёт некромант. Истории. Том 2. Дело чести. Страница 10

— Выходит, Вилард врал, чтобы получше выглядеть в наших глазах? В глазах людей, которых он видел в первый раз в жизни и, не исключено, более никогда не увидит? Безо всякой веской причины вводил в заблуждение офицеров королевского сыска при исполнении. Зачем?

— Он хотел выглядеть достойно в первую очередь в СВОИХ собственных глазах. А уж признаться в своей слабости и трусости посторонним (а я, как-никак, — младший сын Дубового клана) было выше его сил. Вот он и выдумал кровавую луну, пролетающую сову и развёзтую грудную клетку. Да, и ещё катаны приплёл. Так я и поверил, что офицеры вечером в клуб с катанами приходят! Банальные перчатки обозначили барьер, — усмехнулся коррехидор, — об этом мне сам Окири рассказал.

— И о конфликте друзей из-за женщины Вилард тоже приврал для красного словца?

— Нет, — качнул головой Вил, — не думаю. То, что он рассказал весьма походит на правду. С друзьями случаются иногда подобные казусы.

— Вы называете казусом любовное соперничество, которое неизменно приводит к сердечным ранам для одного из участников? – возмутилась Рика.

— Я называю казусом глупость, недальновидность, самомнение и упрямство, а также нежелание уйти в сторону, когда очевидно, что в этой любовной истории ты – третий лишний.

— Вы уходили?

— Да, мне всегда претило становиться участником дешёвой мелодрамы. Если уйти со сцены в нужное время, сумеешь сохранить и лицо, и сердце. Но, что касается Окири и Дайямы, уверен, их похождения на любовном фронте обсуждались в полку со всеми подробностями, обрастая слухами и откровенными домыслами. Но общий ход истории ясен. Одна девица и два кавалера. Девица поколебалась-поколебалась, да и выбрала наиболее приятного, или богатого, перспективного, а, возможно, и всё вместе. Окири не упоминал в разговоре со мной об этом аспекте, скорее всего, из-за того, что не хотел вспоминать и рассказывать, как его отвергли.

— Теперь пойдём ко второму секунданту со стороны Окири, — сказала Рика, ответив вызывающе-неприязненным взглядом нахально разглядывающему её офицеру, — он у нас на занятиях в манеже. Забавно, — она поглядела на серую громаду здания впереди, — для меня всегда слово «манеж» означало приспособление, чтобы младенец не ползал по всему дому.

— Полагаю, для здешней публики ваше значение этого слова также будет незнакомым и смешным, — подмигнул ей коррехидор.

Он остановил пробегавшего мимо корнета и спросил, где им найти господина Сёё Кагивару. Тот ответил, что офицер занимается с курсантами выездкой, и указал, куда идти.

Кагията оказался довольно крепким и широкоплечим парнем с коротко остриженными волосами. Его можно было бы назвать интересным, если бы не торчащие уши, посаженные буквально перпендикулярно голове, и дурацкая щёточка усов с длинными загнутыми кверху концами. Что совершенно не вязалось с короткой верхней губой, почти всегда обнажающей передние резцы. Одним словом, Сёё Кагията походил на очень серьёзного и франтоватого зайца.

Он почтительно поклонился Вилу, заверив, что он безмерно счастлив встретить в столь банальном месте младшего сына главы своего клана, солидно осведомился о здоровье сэра Гевина и леди Мирай, выразил надежду, что все члены семейства Окку пребывают в добром здравии и благополучии. После этого велел курсантам отдыхать полчаса и повёл гостей в кабинет. В кабинете стоял довольно обшарпанный письменный стол с креслом, два видавших лучшие времена стула и масса каких-то коробок, папок, и просто бумаг, выплёскивающихся наружу, потому как уже не помещались в отведённое для них место.

Восточную стену украшали дипломы, вымпелы и кубки. Всё это добро располагалось вперемешку с магографическими изображениями лошадей и наездников в форме кавалерийского полка. Некоторые снимки производили весьма старое впечатление.

— Не стану делать вид, будто удивлён визитом в наш полк верховного коррехидора Кленфилда, — проговорил Кагията. Он уступил кресло за столом Вилохэду, а сам скромно уселся на одном из стульев с потёртой шёлковой обивкой. — Я прекрасно отдавал себе отчёт, что дуэль, произошедшая нынешней ночью между подпоручиком Окири и гвардейцем Дайямой, не может обойтись без соответствующего расследования. Посему готов ответить на любые вопросы вашего сиятельства.

— Похвально видеть подобную преданность Дубовому клану, — вежливо ответил Вил, — вы сэкономите наше время, силы и поможете в кратчайшие сроки завершить разбирательство.

Он по всем правилам представил Рику и приступил к опросу свидетеля.

— В секунданты вас позвал Окири или же вы сами вызвались?

— Майро Окири попросил меня о содействии, — чуть склонил голову Кагията, — и, как офицер, я просто не смог ему отказать, ибо на кон был поставлен вопрос чести. Вы же знаете, насколько наше поколение щепетильно, когда дело касается чести, — продолжал он, — добро бы речь шла о шальном молодечестве, которое само по себе свело в могилу немало горячих голов, но вчера в клубе дружеское подтрунивание из беззлобных шуток, на которые так горазды молодые офицеры, перешло в откровенную вражду и оскорбления, смыть кои для дворянина возможно только кровью обидчика.

— Вы не могли бы назвать нам эти самые оскорбительные замечания? – спросила чародейка.

Она уже вооружилась блокнотом и карандашом.

— Увы, мистрис Таками, — я не могу точно перечислить замечания и шутки, что прозвучали вчера за карточным столом в «Золотом эполете». Я, знаете ли, глубоко равнодушен к азартным играм, в которых нет места таким качествам личности, как ум, отличная память, логическое мышление и умение прогнозировать. Поэтому вчера, как и во все остальные вчера, я играл в го. А столики для этой моей любимой игры поставлены в другом помещении, дабы шум и пьяные выходки любителей картёжных баталий не мешали нам размышлять.

Он смолк, потом продолжил:

— Так что свидетелем стычки между друзьями я не был, и в чём заключались их разногласия, не знаю. Вроде бы Дайяма прилюдно бросил перчатку в лицо моему сослуживцу.

— Хорошо, — проговорил Вилохэд, — в котором часу это произошло.

— Затрудняюсь точно указать час, — нахмурил лоб Кагията, — но за полночь, это без сомнений.

— Что было дальше?

— Окири, Дайяма, я и остальные секунданты сели в магомобиль Окири и отправились к Комендантской дамбе. Место безлюдное и известное. Немало бутылочек сакэ было распито там в нашу бытность юнкерами и курсантами. Возле Комендантской дамбы дуэлянты разошлись на положенное расстояние, Манива дал сигнал, они сделали по несколько шагов, Окири выстрелил и убил своего противника. Всё.

Кагията опустив глаза, разглядывал руки.

— Куда именно попала пуля? – спросила чародейка, она никак не могла отделаться от «багровой луны», «зловещей совы» и грома пистолетов и простреленного сердца. – Они оба успели выстрелить?

Мужчина кусал губы. Потом поднял страдальческие глаза на коррехидора.

— Граф, — произнёс он сдавленным голосом, — хотя я дал слово своему боевому товарищу, но долг перед Дубовым кланом не позволяет мне пятнать честь офицера ложью. Посему я должен сделать признание.

Он встал, одёрнул мундир и отвесил покаянный поклон.

— Я солгал вам. Солгал представителю королевской власти и четвёртому сыну нашего клана, — проговорил он твёрдо, — и готов принять любое наказание, ибо я заслужил его, купившись на ложное чувство единения и полкового братства. Я не был минувшей ночью на Комендантской дамбе и не являлся секундантом на дуэли господ Окири и Дайямы.

— Как так? – удивлённо спросил Вил.

— Окири разбудил меня перед рассветом, рассказав об уже состоявшейся дуэли. Он сетовал на то, что один из секундантов так сильно был пьян, что заснул по дороге к месту дуэли. Они попытались привести его в чувство, даже полили водой из реки, но всё было тщетно. Технически он на дуэли присутствовал, но в невменяемом состоянии. Из-за этой детали Окири опасался возможных неприятностей и попросил меня подтвердить его рассказ и рассказ остальных трёх секундантов. Я был спросонья, и не усмотрел тогда в просьбе товарища ничего предосудительного, поэтому дал ему слово, что возьму на себя роль четвёртого секунданта. Но, когда ко мне приехал не какой-то неизвестный мне офицер Королевской службы дневной безопасности и ночного покоя, а четвёртый сын Дубового клана лично, — он смолк, словно проглатывая комок в горле, — я просто не смог врать. Я ощутил себя в буквальном смысле предателем своего клана, заслуживающим самой суровой кары.