Иван Великий (СИ). Страница 21

Тесть мой жив, весел и любит мастеров, и жить ему три с половиной года.

Итого у страны сейчас есть фора. Лет восемь, от силы десять. Никто, кроме меня, про эту фору не знает.

Дальше вопрос. Страна и без меня пойдёт куда надо, это я знаю лучше всех живущих: как-никак по этой теме защищался и в качестве академического интереса рассматривал альтернативные варианты. Вопрос только в количестве пролитой крови и во времени, грубо говоря, десять-двадцать лет туда-сюда.

Страна по-любому соберётся, встанет против татар на Угре или где-то в другом месте и всё равно в итоге возьмёт всё. Но пойдёт она с черепашьей скоростью. Сорок лет там, где хватило бы десяти. Три войны там, где хватило бы одной. И каждый год выход в Орду, жжёные посады и полон.

Не потому, что люди тут глупые, они тут те же самые. А потому, что никто не видит расписания. Идут на ощупь, как отец по помосту. Только он дорогу выучил, а страна нет.

Значит, надо быстрее, и начинать надо было ещё вчера.

Первая на очереди Рязань, и слово «первая» тут надо поправить. Присоединять там уже нечего. В рязанских городах второй год сидят наши наместники, а рязанский князь — восьмилетний мальчик Василий, растёт у нас при дворе. Вывеска его княжения висит над землёй, которой реально правит Москва. Вывеску трогать нельзя: под ней можно сделать всё, а без неё каждое дело обернётся ссорой с половиной московских бояр и митрополитом.

Дело не в титулах и вывесках, а в том, что степь ходит через рязанскую землю, как через двор без хозяина. Басёнок назвал это щелью, но щель бывает в заборе, а тут и забора никакого нет. Две бере́говые службы, наша и рязанская, глядят каждая на своё, а между ними шлях.

Значит, так. Рязанский участок бере́га свести с нашим в одну сеть: одни станы, одни сторожи, один спрос. Рубеж выносить вперёд, к степи, а не держать по Оке. Города, острожки, заставы. За заставами сажать пахаря. Чтобы мужик под Пронском пахал и не оглядывался на полдень. И всё это под вывеской опеки, без единой грамоты о присоединении. Начинать этой осенью.

Вторая была Тверь. Тут я поймал себя на том, что думаю о ней как о своей будущей волости. Учебник гласил: присоединена в тысяча четыреста восемьдесят пятом. Только никакого восемьдесят пятого больше не будет. Я его отменил, когда упал с лошади над Окой.

Мне от Твери в первую очередь нужны не земли, а мастера, которыми она славится. Одного пушечного мастера княжич Иоанн знает с детских лет. Тесть жив, тесть любит зятя, и на этом союзе будет стоять тыл всей будущей войны. Трогать Тверь пока нельзя, её надо беречь и доить.

Третьим я назвал Вильну, Новгород и Псков. До них ещё годы, и ночь перед дорогой не место для таких раздумий. А вот северо-восточные новгородские земли — совсем другое дело, ими надо заняться как можно раньше. Там много богатств, которые пригодятся в моём хозяйстве, одна соль чего стоит.

Внизу сторож повесил бадью на кол и пошёл вдоль коновязи, оглаживая коней по крупам. Фонарь качнулся. Где-то далеко простучала колотушка.

Я лёг и заснул почти сразу. Последнее, о чём я успел подумать, была тверская кузница и человек в ней, который ещё не знал, что я к нему еду.

Глава 9

Вот хорошо, когда тебе семнадцать. Ничего не болит. И даже то, что должно болеть тоже.

Помню, что меня, помимо всего прочего, в сорок третьем кони тоже хорошо так помяли, когда я в запасной полк в итоге угодил. И тогда рёбра болели. Даже не так, БОЛЕЛИ! Непрестанно днем и ночью две недели, и только через месяц всё стихло.

А сейчас прошло всего каких-то две недели после моего, как бы это сказать, вселения в сию бренную плоть, и считай как новенький!

Ну да, Иван (или я, да я, точно я) парень здоровый, не только ростом, он просто здоровый! Порода у нынешних Рюриковичей, корень если по местному, крепкий. Конечно свою роль сыграло омовение в освященной воде, после которого появилось ощущение абсолютного здоровья и конечно мастерство ключницы матушки, которая распорядилась два раза в день поить меня какими-то чудодейственными отварами трав.

Но в итоге я вот уже часов десять качаюсь в седле и мне очень хорошо!

Выехали затемно, как и обещали. Двор проснулся раньше нас: жгли лучины, свечи полагаются не всем, ругались у поварни, перевязывали обоз. Увязали его ещё с вечера, но когда Челяднин проверил, оказалось что не так, и теперь переделывали. Федор Михайлович теперь стоит над душой и грозится нерадивых лично кнутом наградить.

Ездят здесь не отрядом. Ездят поездом, в который входит всё разом. Сотня конной стражи или сторожи, как сейчас говорят. Обоз с дарами: два постава ипрского сукна, серебро, меха и отдельно кони в поводу. Повара, постельничий, спальники, стольники походная поварня со своим штатом и различные запасы в дорогу.

Слова карета на Руси еще нет, в ходу коломыга. Но оно не несет того негативного значения и оттенка какой у этого слова появится значительно позже. Я конечно собираюсь ехать верхом, но две колымаги всё равно в поезде есть, одна на всякий случай для меня, другая для походного священника. Негоже духовному лицу трястись в седле, пусть едет с удобствами и молитвы к Господу возносит.

Гонцы, ушли вперёд ещё вчера, чтобы по станам знали, кого кормить и сколько. Тихо такое проехать не может, да и не надо: тайный гость у чужого государя читается скверно.

Головой сотни отец поставил Ощеру. Ивана Васильевича Ощеру, из Сорокоумовых, человека лет сорока с небольшим, который одиннадцать лет назад был в свите у Троицы, когда отца брали. Он с той поры при охране и, по-моему, ничем другим уже не занимается.

Сотню он смотрел лично после Басёнока, и люди последнего всё сделали правильно коней перековали. станы у Ощеры расписаны на бумажке, которую он не разворачивает, потому что помнит наизусть. Её наличие показатель важности моей миссии. Бумага сейчас огромная ценность и просто так её никому не выделяют.

Мой старый и верный Федор тоже со мной, ему пытались предъявить претензии за случившееся со мной на Оке. Но я столь категорично сказал, что он будет как всегда последнее время рядом со мной, что все умолкли, даже отец только покрутил головой.

При дарах, кормах и прочим хозяйством поезда шёл Фёдор Михайлович Челяднин. Тот самый, который на водосвятии вёл Великого Князя по помосту вполголоса: ступень, государь, камень, ровно пошло. Отец отдал его мне на две недели, и я понимал, зачем. Челяднин ехал не дары считать, а контролировать как мелочи делаются, те которыми мне негоже заниматься, так как теперь мои занятия только государственные дела.

А для меня это знак, знак того, что теперь я буду не просто присутствовать на боярских сидениях и приемах послов, а буду во всем этом активно участвовать.

Молодых со мной было трое.

Иван Тучко, из Морозовых, лет двадцати пяти, тяжёлый, спокойный, говорит мало и по делу. Яков Захарьич Кошкин, чуть постарше, из тех Кошкиных, что четыре поколения служат без единой измены и, кажется, сами этим слегка утомлены. И Иван Руно, худой, быстроглазый, из тех, кто в двадцать лет уже знает всё про всех.

Все трое хотя и постарше, но принадлежат моему поколению. В думе моих ровесников нет ни одного, там сидят люди отца, сорок и старше. А эти трое пока никто: новики при поезде, возят чужие грамотки и держат чужих коней.

Через десять лет один из них возьмёт Казань, второй сядет наместником в Новгороде, а третий пойдёт вниз по Волге рейдом, какого тут ещё не делали. Я знаю который, но им этого не скажу. И главная причина в том, что скорее всего реальная история будет очень даже другой.

Ещё с нами ехал поп Селиван, невысокий, кривоногий, с хорошим голосом и зубами, которыми он наверное может и железо сокрушить. Это главная причина почему я взял его. Терпеть не могу собеседников с больными зубами, просто фикс идея. Он весь первый переход дремал в седле и я распорядился ему сесть во вторую колымагу, не хватало еще чтобы он свалился с седла и что-нибудь понял в своем организме.