Иван Великий (СИ). Страница 20

Певчие вели распев. В моём веке я слышал его только в реставрации, с академической сцены, и там его пели ровно и правильно, как по нотам. Здесь распев разъезжался, сходился и дышал. В безветрии его, наверное, хорошо было слышно и на том берегу.

Тысячи людей стояли тихо, хотя никто этой тишины не требовал. Детей перекладывали с рук на руки, старухи шептали своё, а сзади кто-то договаривал про сено. Всё это лежало под распевом и ему не мешало.

Митрополит начал читать молитву на освящение воды. Голос у него на воздухе оказался большим, покрывал весь берег без всякого крика. Потом он поднял крест, помедлил и трижды опустил его в реку. И тут по берегу прошло движение: тысячи рук разом поднялись, чтобы осенить себя крестным знамением. Одновременно оба берега, лодки и луга за рекой, вразнобой самое большее на полсекунды.

Моя правая рука тоже сама собой поднялась вместе со всеми, и только потом пришла мысль, что в этом вопросе, как ни в каком, я должен быть со своим народом единым целым.

Я смотрел на происходящее и думал, что никто этих людей сюда не сгонял. Не было ни приказа, ни разнарядки, ни уполномоченных по дворам. Праздник стоял в святцах, и город с окрестностями вышел к реке сам. Тридцать тысяч с лишним, добровольно, в разгар страды и без единой бумаги.

Я больше двадцати лет прослужил, проучился и проработал там, где всякое общее движение людей сперва назначали, потом обеспечивали, а затем обязательно проверяли явку. Добровольности не бывало.

Но вот наконец вода стала освящённой. И тут же к сходням потянулись с вёдрами, с корчагами, с туесами. Первыми дворцовые, за ними монастырские, боярские, а затем все остальные. Воду черпали и передавали над головами. Ниже по течению, за чином, сводили в реку коней. В воде по брюхо стояли рядом дворцовые аргамаки, боярские кони под расшитыми чепраками и косматые водовозные клячи. Но мыли и оглаживали всех одинаково старательно. У самых мостков в воду окунали больных. Старика внесли на руках и держали под локти, и он крестился мокрой рукой.

Мне тоже надо это сделать, и выше сходней для таких случаев есть особое место. Там поставлен большой шатёр, устроенный так, что в нём можно раздеться и сойти в воду. Обычно это делает отец, великий князь Василий. Остальные члены великокняжеской семьи просто чинно умываются водой. Но сегодня в шатёр зашёл и я. Омовение в освящённой митрополитом воде излечит меня окончательно.

Небо по-прежнему стояло белое и сухое, без единого облачка. Я видел, как люди в толпе, перекрестившись на крест, поднимали глаза и крестились второй раз, уже на это небо. Четвёртая неделя без дождя. В чине об этом нет ни слова, а в головах у людей ничего другого нет. Город весь разом сгорел двенадцать лет назад, и об этом здесь помнят все. И никакие противопожарные строгости, а их сейчас много и всё неукоснительно выполняется, не спасут, если где-то опять полыхнёт.

Обедали у государя. Стол был постный, и я ждал чего-то серого. Каши да капусты. Первый день поста особо строгий, без мяса и рыбы.

Но серого не было.

Столы стояли покрытые камчатными скатертями. Пироги подовые и пряженые: с грибами, капустой, горохом и маком. Отдельно грибы солёные и отварные в тесте. Сейчас стоит сушь, свежих ещё нет, но прошлогодних запасов солёного и сушёного достаточно. Каши рассыпчатые, с луком, а одна с шафраном. Молодая репа, горох в стручках, малина, смородина, крыжовник и черника в туесах. Лесные орехи прошлогоднего сбора. И квас в жбанах, четырёх сортов, один отдавал мятой.

А ещё мёд. Мёд стоял по всему столу, в сотах и ломтями, и сыта в братинах. Сегодня по традиции Медовый Спас. Мёд подрезали накануне, первый в этом году, и митрополит освятил его отдельно после водосвятия. По тому, как его вносили и ставили, было видно, что он сегодня главный на столе.

Я сидел по левую руку отца, по правую сидел митрополит Иона. Дальше на лавках сидели строго по чину, и я легко, без запинки разобрался, кто есть кто.

Ховрин сидел напротив через стол и, дождавшись моего взгляда, сказал, что к тверским дарам добавлено сукно ипрское, два постава. Тесть-де в сукнах знает толк. Я поблагодарил. В одну короткую фразу он уместил и дар, и цену дара, и то, что вкусы тверского двора известны ему лучше, чем самому тверскому двору. Басёнок наклонился и доложил без чинов: сотня смотрена, кони перекованы, голова стана всё знает.

А главное за этим столом говорилось поверх моей головы, и я не сразу понял, что это разговор.

— Сушь-то, — сказал отец, ни к кому не оборачиваясь.

— Помолились о том, — сказал митрополит Иона.

За столом помолчали. Молчание никого не тяготило.

— К Госпожину дню, гляди, и дожжит, — сказал отец.

— Даст Бог, — митрополит подождал и добавил: — К Госпожину дню воротишься, Иване?

Я посчитал дорогу до Твери, там неделя, если с запасом и обратно Волгою, через Кашин и Калязин.

— Не поспею, владыко. К Госпожину дню буду на Волге.

— На Волге, — повторил митрополит и покачал головой.

Он не спросил, где на Волге, хорошо зная где. Все ближние за этим столом тоже знали, где я буду на Волге, и никто не сказал слова «Углич». Вчера его тоже никто не сказал.

— Путь водою добрый, — сказал митрополит уже по-мирскому, как говорит просто умудрённый жизнью человек, — тихий. На тихой воде человеку слышнее.

— Что слышнее, отче? — спросил кто-то.

— А что есть, то и слышнее.

Отец ел немного и молчал. Молчал он заодно с разговором, и я уже начинал различать его молчания. Двое стариков говорили при мне и для меня, полусловами, поверх пирогов. Про Тверь, которую не называли. Про Углич, который тем более. Про Рязань, о которой вчера было сказано «после Твери» и больше ничего. Многие годы эти двое договаривают друг за друга и понимают недосказанное.

Расходились засветло. Завтра большинству вставать чуть не до рассвета. У дверей я подошёл к митрополиту за благословением. Не подойти было нельзя, а перед дорогой тем более. Он благословил меня широко и медленно и задержал руку у моего лба. Рука была такая же прохладная, как вчера.

— Храни тебя Бог, Иване, — сказал он. — Гляди там.

То же слово, что вчера сказал отец. Что именно глядеть, не объяснил и этот.

Когда все разошлись, великий князь с митрополитом Ионой остались вдвоём.

— Переменился он у тебя, государь, — сказал митрополит.

— После ран все меняются. Я вон тоже переменился.

— Твоя правда, — митрополит помолчал. — Только не оттого. Он слушает как-то не так, как раньше. То ждал, когда договорят. А теперь как бы что-то считает про себя.

— Считает, — согласился великий князь. — Марья тоже сказала.

— На Волгу его пустишь?

— Пущу. Пусть едет и глядит.

— А после Твери что будет?

— А после Твери он мне сам скажет, — ответил Василий. — Он уже знает, отче, и ждёт, когда я спрошу.

Терем спал. Двор спал вполглаза: у коновязи горел фонарь, сторож шуршал сеном, кони переступали в темноте.

Я посмотрел на спящую жену. Во сне она чему-то улыбалась открыто, беззащитно и счастливо. Затем, подойдя к раскрытому окну, посмотрел вниз. Сторож зачерпнул из бадьи и понёс воду коням. В бадье она была сегодняшняя, речная, освящённая, её натаскивал вёдрами весь двор. Кони пили её как простую воду. Она и была простой водой, речной, сегодняшней.

Спать оставалось часа четыре, и я их потратил на другое.

У меня еще не было возможности сесть и спокойно всё обдумать и посчитать разом. Во-первых, банально было некогда, а главное — рано. Слишком мало я знал про этот двор, эту семью, все эти службы, да и про страну в целом. Теперь знал достаточно.

Обстановка сейчас простая и достаточно благоприятная, и я один на свете знаю её целиком.

Казимир по горло увяз в прусской войне. У него не будет ни свободного войска, ни свободных денег ещё девять лет. Год, когда там замирятся, я знаю твёрдо.

Орда уже реально сломана: Седи-Ахматовы улусы разметаны, Большая Орда соберётся не завтра, потому что у них сейчас банально нет сильного претендента. В Крыму сидит хан, которому в первую очередь мы нужны, а он нам постольку-поскольку, и сидеть ему там те же девять лет, а после него у них начнётся резня. Вот тогда крымчаки станут проблемой для Москвы.