Райские псы. Страница 6

Христофор смотрел на этих чудищ издали, они были страшны, но не омерзительны, в отличие от пауков, сороконожек и прочих земных тварей.

Люди моря всегда говорили очень громко. И раскатисто хохотали. Портные с опаской просовывали свои носы сквозь балконные решетки. И злобно смотрели, как их женщины, взвешивая на руке рыбу или проверяя, насколько красны жабры у мерлана, не только охотно выслушивали, но и неуклюже поощряли вольные шутки рыбаков – с намеками на аппетитные формы покупательниц.

Порой пришельцы от слов переходили к делу. И до балконов долетал звук мягкого шлепка. Тогда портные хватали ножницы и принимались щелкать уже решительней, изображая, будто готовы вот-вот кинуться в бой.

Людей моря следовало угощать вином, пусть даже самым плохим – им было все равно. Видно, глотки их совсем огрубели от соли.

Они рассказывали истории про шторма, неведомые созвездия или плывущие по воле волн корабли, на которых нет ни одной живой души, а в очагах все еще горят поленья.

Люди моря отчаянно сквернословили и щедро раздавали мелкую рыбешку вдовам и калекам, почему те и шли следом за ними, словно чайки за каравеллой.

Они жили по иным законам, что было сразу понятно. И врали без зазрения совести: о том, как пообедали на спине у кита святого Брендана величиной с остров, как их товарищи вступали в схватку с гигантским спрутом или косаткой-убийцей и лишались рук.

Один из них поведал покрасневшему от смущения Христофору, что как-то раз Мальстрём затянул его в страшную бездну. Там он потерял сознание, а очнулся уже на берегу Бристольского залива, где жизнь ему спасла веснушчатая крестьянка, напоив молоком из собственной груди.

Христофор глядел на него с восторгом. Морской человек протянул руку и потрепал белокурого мальчугана по щеке. И тот почувствовал, как больно царапнул кожу жесткий, потрескавшийся и покрытый солью палец. Мальчик поднял глаза и увидел сухие губы и всего несколько зубов, желтых, цвета нарвальего рога.

Ребятня бежала за рыбаками до самого порта, куда те возвращались с деньгами, полученными от портных и ткачей. В порту они горланили песни и хлестали вино. Захмелев, кидались на необъятных сирийских проституток – жирных, ленивых, наряженных в пестрые тряпки, лежавших на жалкой роскоши дешевого бархата. Но тут мальчишкам приходилось отлипать от узких оконцев – к ним уже спешил хромой Стаффолани, потрясая дубинкой муниципальной морали.

С тех пор Христофор знал, что море – это совсем другой мир. Море, оно похоже на сурового, гневливого, капризного бога. И могло вести себя точно так же, как начальник дворцовой стражи Риццо, когда его дочь Нинфетта удрала в горы с ризничим. Если море ревело особенно грозно, Сусана Фонтанарроса спешила поплотнее задвинуть ставни. А к вечеру хорошо укутанным детям ткачей и сыроваров позволялось выйти на берег и посмотреть вблизи на этого взбесившегося зверя.

С высоты было хорошо видно, как колотил он своими лапищами по песку. Был слышен густой, вновь и вновь накатывавший грохот. Ветер в клочья разрывал соленую пену, напоминавшую слюну закованного в цепи и обезумевшего праведника. Зверь швырял на песок рыб, морских тварей, обломки кораблей. А бывало, и щупальца гигантского кальмара.

Чтобы успокоить разъярившегося бога – когда приступ бешенства длился у него дольше трех дней, – в ближней деревне покупали ребенка-урода и, надев на него плащик из куриных перьев и ожерелье из сухого инжира, чтобы облегчить несчастному полет в чистилище идиотов, бросали с кручи в воду.

А когда зверь утихал, можно было снова без опаски рыбачить. О недавнем буйстве напоминали раскиданные по берегу и разбитые о камни рыбы-скаты, раковины и обломки досок. Однажды к берегу прибило даже кита, которого поделили меж собой акулы и нищие.

По правде говоря, ацтеков волновало лишь одно: как решить наконец солнечную проблему. Они стали заложниками собственной несокрушимой веры, вбив себе в голову, будто их боги, пьющие лишь кровь, вечно испытывают жажду. Вывод был один: без великого и последнего переливания крови уже не обойтись. Только многотысячная жертва сможет вернуть силы анемичному светилу и поможет ему дожить до конца нынешнего временного цикла.

Уаман Кольо, посланник Инки Тупака Юпанки, надевал положенные знаки отличия, готовясь к заключающему этапу переговоров. В Мехико-Теночтитлане луны текли так же быстро, как зерна маиса сквозь пальцы юной девушки, когда она готовит тамали. Ему казалось, что он уже очень давно поднимался со своими людьми на плотах по реке от Перу к берегам ацтекской конфедерации.

Трудно договориться о чем-то с людьми, чья воля уже целиком подчинена безрассудным богам.

К тому же они слишком верят в роковые пророчества. Не видят разницы между символом и реальностью. Покорно ждут, когда исполнятся предсказания их изгнанного правителя Кетцалькоатля (Пернатого змея): “Я вернусь в год 1 Тростник” (1519). Почему они так уверены, что их солнце умирает? На главной площади Куско, на Уакайпате, к ногам Инки тоже упал мертвый орел. Ну и что с того? Нельзя же приравнивать смерть орла, у которого вдруг остановилось сердце, к концу империи!

Они верили, что Земля – это мирно спящая в иле ящерица. Глупцы! Давно пора было понять, что Земля – это пума в момент прыжка из мрака в туман. А жизнь…

Трудно договориться о чем-то с людьми, которые магию и собственные фантазии выводят за разумные рамки науки и логики чисел.

Он надел на голову корону маскайпачу и вышел на балкон, откуда хорошо были видны Торговая площадь и Большая пирамида. Теночтитлан! Теночтитлан! Неистовое праздничное веселье! Роскошный звон гонгов. Мальчишки ударяют по ним обсидиановыми ножами, когда вниз уже спустились жрецы, забрызганные жертвенной кровью.

Закатный час. Праздничный вихрь. Гомон и шумные игры. Толпы людей на улицах. Город похож на муравейник, по которому растеклись медовые реки.

Зазывные крики продавцов и менял. Перехлесты петель купли-продажи. Эта опасная суета знакома Уаману: ее сеют вокруг себя только торговцы. У них есть даже собственный бог – Якатекутли. Но разве достоин он места в священной иерархии? Не слишком ли много чести? Уаман, как и подобает чиновнику, стоял на позициях ортодоксального и официозного социализма, и его такое почитание этого бога не могло не возмущать. И вообще, само устройство здешней жизни было оторвано от реальности (как можно, скажем, отрицать науку кипу? [14] ). Этим ацтекам никогда и в голову не пришло бы принять закон, подобный тому, что ввел у себя недавно Тупак Юпанки для тех, кто трудился в рудниках: шестичасовой рабочий день и работа не больше четырех месяцев в году… Да, именно так: шестичасовой рабочий день!

Бешеный жизненный вихрь. Голоса певцов, которые порой заглушаются криками солдат, которых обучают играть в мяч. С вершины храма бога дождя и грома Тлалока доносится мрачный бой барабанов, а потом – одинокий, пронзительный и отчаянный вопль жертвы. Опять жрецы, эти злосчастные прислужники божьи, вырывают у кого-то сердце – чтобы вложить его в грудь Чак-Мооля [15] .

Снуют в толпе цветочники. Хлопают крыльями плененные туканы. Паясничают на шестах обезьяны, которых хозяева вынесли на продажу. Резкий запах острых соусов и тортилий с начинкой из собачьего сердца. Теночтитлан! Неугомонный праздник. Беспечная и веселая жизнь, какая бывает лишь в больших городах.

Да, ацтеки знали толк в изящном, но совсем не ценили точности. Вполне терпимо относились к свободе торговли и к лирике. А вот Империя инков была, наоборот, геометричной, симметричной, статистичной, рациональной и двумерной. Иными словами, социалистичной.

Пропели рожки и раковины, по традиции возвещавшие приход сумерек. И сразу же, как и предписано ритуалом, в комнату вошла прелестная девочка из племени тлашкальтеков. Она принесла стакан пенистого какао и чашу, доверху наполненную перышками. Уаман сделал то, чего она так ждала: зачерпнул горсть перышек и, дунув, пустил их в сторону окна. Переливаясь всеми цветами радуги, пушистое облако взмыло над их головами. Уаман почувствовал, как спала с него чиновничья спесь. Снова и снова повторял он эту игру. Пока чаша не опустела. Пестрые перышки продолжали парить в воздухе, порхали и кувыркались, точно молодые бабочки, прилетевшие сюда из жарких земель. Те, что заменяют богам верткие бумажные конфетти. Сколько красоты и счастья дарят они в краткий миг своей жизни!