Запертая в теле орка сокрушителя. Страница 8

Ирга входит, когда я ещё сижу. Я не вижу её –слышу. Шаги лёгкие, быстрые, с короткой паузой у входа, которая –не объявление, как у Мортага, а привычка. Она входит, и в руках у неё –чаша. Вода. Протягивает обеими руками, ладонями вверх, глаза в сторону. Тот же жест, то же положение, та же поза, что и вчера с похлёбкой. Ритуал. Подчинение. Расстояние, которое положено.

Я беру чашу. Наши пальцы не касаются. Она отпускает чашу раньше, чем я успеваю обхватить её, и между нами –мгновение, в котором чаша висит в воздухе, ничья, и я держу её, и она не держит, и это –тоже ритуал, тоже значение, тоже что-то, чего я не понимаю.

Пью. Вода холодная, с привкусом железа и земли. Тело принимает её, как топливо –без удовольствия, без отвращения. Просто –принимает.

Ирга стоит. Не уходит. Не смотрит. Руки –вдоль тела, и на левом запястье –порез. Не глубокий. Свежий –края ещё розовые, не запеклись. Не боевая рана –ритуальная. Линия ровная, от внутренней стороны ладони к локтю, не по венам –рядом, но не по. Я вижу, и тело видит, и тело –молчит. Не напрягается, не реагирует, не сжимается. Тело знает, что это. Я –нет.

–Ирга.

Она поднимает глаза. Секунда. В ней –всё. Ночь, нож, слова, молчание, уход, возвращение. Всё –в одной секунде, в одном взгляде, и я не успеваю прочитать, потому что она опускает глаза снова. Уходит. Без ответа, без кивка, без слова. Просто –уходит.

Чаша –в моих руках. Порез –на её запястье. Нож –за поясом. Я стою в советном шатре, одна, и пахнет кровью и старым потом, и я не знаю, что происходит, но знаю, что что-то изменилось, и Ирга сделала выбор, о котором я не просила, и выбор этот –не мой, но он –на мне, потому что я –вождь, и всё, что происходит в клане, –на мне.

Вечер. Или то, что здесь считается вечером –солнце садится за серую пелену облаков, и свет становится не темнее, а просто –другим. Жёстче. Резче. Тени –длиннее, и в них –больше веса. Я сижу у костра. Моего костра. Тело Гроннара поддерживает огонь –руки сами подбрасывают ветки, сами ворошат угли, сами регулируют тягу. Я наблюдаю. Учусь. Или –привыкаю. Или –сдаюсь. Разница между этими тремя –меньше, чем мне хочется.

Вельда приходит без звука. Я не слышу её –просто вдруг она сидит напротив, по ту сторону костра, и я не знаю, давно ли она тут. Может быть, минуту. Может быть, десять. Она –маленькая, для орчихи, сухая, с лицом, на котором морщины лежат не как морщины, а как шрамы –глубоко, намеренно. Глаза –светлые, почти белые, и в них –зрачок, который не вертикальный, как у остальных, а круглый, человеческий. Я не знаю, что это значит. Я боюсь узнать.

Она не говорит. Садится. Смотрит в огонь. Достаёт из складок одежды пучок трав –сухих, перевязанных чёрной бечёвкой. Развязывает. Бросает в огонь. Травы шипят, и дым меняется. Не серый –белый. Густой, тяжёлый, он не идёт вверх, а стелется по земле, как вода, и заполняет пространство между нами. Запах –горький, сладковатый, с чем-то, что царапает в носу, как перец. Глаза слезятся. Тело не моргает. Я –моргаю.

Дым меняется снова. Белый –сереет. Темнеет. И в нём –что-то. Не форма, не фигура, не видение. Что-то, что движется, как будто дым стал плотнее в одном месте и легче в другом, и эта разница –не случайность. Вельда смотрит не на огонь. На меня. И я чувствую, как её взгляд –светлый, круглый, не орочий –давит на что-то внутри, что я не могу назвать. Не на тело. Не на мысли. На что-то между, на то, что не имеет органа, не имеет места, но –есть.

Слово незнакомо; такого значения нет в словаре, который я принесла из прежней жизни. Но тело знает. Я чувствую это –в том, как пальцы на ноже расслабляются, как челюсть разжимается, как плечи опускаются.

Тело –понимает.

Спина напрягается. Мышцы –от шеи до поясницы –сжимаются, и я сижу прямо, жёстко, как вбитый кол, и не могу расслабиться. Руки –на коленях, и пальцы –разжимаются и сжимаются, и я не контролирую это. Челюсть –каменная. Зубы сжаты. Клыки –впиваются в нижнюю губу, и я чувствую вкус крови –своей, чужой, неважно. Сердце –быстро. Впервые –быстро. Не тяжело и ровно, а –быстро, как у человека, как у испуганного человека, и это –больше не Гроннар. Это –я. Моё. Мой страх, который тело не гасит, потому что тело –тоже боится. Тело знает это слово. Тело помнит то, чего я не помню, и от этого –впервые –мне по-настоящему страшно. Не той, неловкой, ненастоящей тревогой, которая была раньше. Страхом –настоящим, который живёт в животе, в горле, в коленях, который заставляет руки дрожать и зубы стискиваться, и я –не тело, я –я, я –Наташа, и я не знаю, что мне делать с этим словом, которое тело услышало и узнало, а я –нет.

Вельда уходит. Молча, как пришла. Дым рассеивается, и костёр снова просто костёр –рыжий, тёплый, нормальный. Трава обуглена, пепел чёрный. Всё, как было. Ничего не было.

Нож –на коленях. Я не помню, как достала его. Пальцы обхватывают рукоять, и её выемки точно совпадают с гроннаровым хватом. Моя ладонь повторяет движение прежнего хозяина тела. Я смотрю на нож. Вельда смотрит на меня. Молчит.

Нож можно только использовать. Но для чего –тело молчит. Впервые –молчит. Все эти дни тело подсказывало: как сидеть, как стоять, как брать хлеб, как кивать, как молчать. Тело знало. Тело помнило. Тело вело. А теперь –нет. Теперь тело –моё, только моё, и оно не знает, и я не знаю, и мы –одни. С чужим ножом, чужим титулом и словом, которого я не поняла, но которое тело узнало, и от этого –хуже, потому что если тело знает, то когда-нибудь оно вспомнит. И тогда –оно решит. Не я.

Глава 6. Дым над водой

Клинок у горла –раньше, чем я успеваю понять, что кто-то вошёл. Нож уже в левой руке –она была ближе. Разворот через бедро, и лезвие оказывается у чужого горла. Тело сделало это само. Я только –присутствую.

Мортаг.

Он не вздрогнул. Стоит, прижатый спиной к столбу, и смотрит. Не на нож –на руку. На то, как я держу. Пальцы обхватывают рукоять снизу, большим пальцем поверх –хват, которому меня никто не учил. Хват, которого тело не знает. Мой. Левый. Гроннар был правшой. Я это помню по тому, как тело тянется к чаше, к мечу, к огню. Правой. Всегда правой. А сейчас –левая, потому что левая была ближе, потому что в тот миг, когда полог двинулся, тело не выбирало руку –оно выбрало выживание.

Мортаг видит. Я знаю, что он видит, потому что его глаза задержались на суставах моих пальцев –на том, как большой обхватывает рукоять сверху, как у человека, который держит столовый прибор, а не оружие.

Я разжимаю руку. Медленно. Пальцы отходят от горла, и нож опускается –не убирается, а опускается, вдоль бедра, и лезвие ещё касается его кожи, но уже не давит. Мортаг не отступает. Он вообще не двигается. Стоит и смотрит, и в его молчании –вес, который давит сильнее, чем рука на горле.

–Я не спал.

Голос выходит хриплым. Это не ложь –голос Гроннара хриплый от природы, от дыма, от крика, которого не было. Но слова –чужие. Неправильные. «Я не спал» –это то, что сказал бы человек. Орк сказал бы «не лежал» или промолчал бы. Я это понимаю –после. После того, как слова уже вышли. После того, как Мортаг чуть сужает глаза –на долю секунды, на ширину ресницы, –и снова открывает ровно.

–Ты держишь нож как бабка держает веретено, –говорит он. Без злости. Без насмешки. Голос –ровный, сухой, как трещина в сухом дереве. –Левая рука. Большой палец поверх. Сверху вниз. Так режут хлеб, а не горло.

Я молчу. Тело молчит. Впервые –некому подсказать, что ответить. Раньше тело вело: кивало, когда нужно, молчало, когда нужно, стискивало челюсть, когда нужно. А сейчас –пусто. Я стою с ножом в левой руке и не знаю, что делать дальше, и Мортаг это видит, и я вижу, что он видит, и это –хуже, чем если бы он обвинил. Обвинение можно отрицать. Молчание –нельзя.

–Вставай, –говорит Мортаг. –Костёр. Старейшины.

Он не ждёт ответа. Поворачивается и выходит, и полог падает за ним, и я стою один в шатре с ножом, который нельзя вернуть, нельзя выбросить, нельзя оставить, и теперь –нельзя держать. Я засовываю его за пояс. Рукоять упирается в ребро, и холод лезвия проходит сквозь ткань, и тело не реагирует –раньше бы вздрогнуло, а сейчас просто принимает. Холод. Ещё один. Как будто этого мало.