Запертая в теле орка сокрушителя. Страница 7

Запах тела меняется. Не сам –я меняю. Мо́юсь в ручье. Вода холодная, но Гроннарово тело не дрожит, не сжимается, не протестует. Оно принимает холод как данность –давление снаружи, которое не имеет значения. Кожа под водой зеленеет темнее, шрамы белеют. Я трусь песком, потому что мыла нет. Песок скребёт, забивается под ногти, в шрамы, в складки у клыков. Кровь –старая, чужая –смывается.

Где-то снаружи кашляют. Потом кто-то рычит –коротко, глухо. Не драка. Привычный звук, как скрип двери в квартире, где живёшь давно. Лагерь просыпается, и я должна проснуться вместе с ним, встать, выйти, быть вождём, а я сижу с ножом на коленях и думаю о том, что Ирга сделала, чего я не просила.

Она ушла молча. Это –ответ. Но на какой вопрос? Я не задавала. Я сказала –«не он». Она кивнула. И ушла. И нож –оставила. Зачем? Нож не подарок –я это понимаю без слов, телом, которое помнит, что ножи не оставляют рядом со спящими без причины. Нож –не угроза –Ирга не угрожает, она –она не из тех. Нож –это что-то третье. Что-то, чему я не знаю названия, и от этого незнания внутри –не страх, даже не тревога. Пустота. Та же, что в паузе Ирги. Та же, что в моём молчании.

Я разжимаю пальцы. Нож лежит на бедре, рукоятью к паху, лезвием к колену. Положение, которое тело приняло само. Я смотрю на него и пытаюсь понять –что бы сделала я? Не Гроннар. Я. Наташа. Наташа, которая... которая где? Которой больше нет? Или которая есть –вот здесь, в этом теле, с этим ножом, с этим лагерем, с этой женщиной, которая ушла молча?

Я беру нож. Сухо, коротко, без церемоний. Убираю за пояс, за спину, туда, где носят. Тело подсказывает –не словами, а тем, как нож ложится в складку кожи, как рукоять прижимается к пояснице, как лезвие не цепляется за одежду. Привычка. Мышечная память, которая работает, как автопилот. Я не решаю –тело решает. Я только наблюдаю и говорю себе, что это мой выбор. Мой. Потому что я разрешила телу выбрать.

Снаружи –шаги. Тяжёлые, ровные, с короткой паузой перед шатром. Пауза –не колебание. Объявление. Кто-то пришёл и хочет, чтобы я знала, что он пришёл, прежде чем войдёт. Мортаг. Я узнаю его шаги раньше, чем он откашливается. Не потому что помню –потому что тело помнит. Ноги, спина, шея –всё слегка напрягается, как перед короткой стычкой, не перед боем, а перед чем-то, что требует внимания.

–Вождь.

Голос Мортага –как его шаги. Ровный. С паузой. Он не входит, пока я не отвечу, и это не вежливость, это обычай, который я нарушу, если скажу «войдь». Или не нарушу. Я не знаю.

–Входи.

Он входит. Низкий, для орка –мне по плечо, хотя я сижу, а он стоит. Широкий, с руками, которые кажутся слишком длинными для тела. Лицо –плоское, старое, шрам через левую щёку, белый, давний. Глаза –тёмные, почти чёрные, без зрачка в этом свете –просто тёмные провалы, в которых ничего не читается. Мортаг не смотрит на меня. Он смотрит мимо, на полог шатра, и ждёт.

–Вождь, –повторяет он. Не потому что я не ответил. Потому что ему нужно начать с этого слова, чтобы то, что он скажет дальше, звучало не как донос, а как доклад.

Я молчу. Тело молчит. Это –правильно. Я не знаю почему, но это правильно.

Мортаг кивает –себе, не мне –и поворачивается к выходу. Не «идём за мной». Просто поворачивается и выходит. Я встаю. Ноги слушаются –тяжело, медленно, но слушаются. Тело знает, что за Мортагом идут. Тело знает, что утром, когда Мортаг приходит один и молчит –за ним идут.

Мы идём через лагерь. Костры догорают, и над ними вьётся низкий серый дым, стелется по земле, липнет к ногам. Орки –кто спит, кто ест, кто точит оружие –не смотрят на нас. Или смотрят, но так, что я не замечаю. Тело идёт ровно, и я в нём, как в чём-то, что несёт меня, а не наоборот. Мы выходим к краю лагеря, туда, где колья врыты в мёрзлую глину и между ними натянуты полоски кожи –не для защиты, для обозначения. Дальше –не ходят.

Мортаг останавливается. Показывает на землю. Не рукой –подбородком, коротко, как клюёт. Я смотрю.

Следы. Свежие –грязь ещё влажная по краям, не успела схватиться морозом. Кто-то шёл ночью, тяжело, с грузом –глубина больше, чем у обычного шага. Шёл к границе. К той стороне, где Чёрный Клык, где Дракх, где то, чего я не знаю, но тело знает –и напрягается, и руки сами сжимаются, и челюсть каменеет.

–Один, –говорит Мортаг. –Вернулся.

Он не говорит –кто. Не говорит –зачем. Не говорит –что делать. Он ждёт. Ждёт, что вождь скажет. Вождь должен сказать. Вождь знает, что сказать, потому что вождь –вождь, а не потому что он умнее, а потому что титул даёт право решать, и решение –правильное, потому что вождь его принял.

Я молчу. Не потому что выбираю молчание –потому что не знаю, что сказать. Сказать «кто?» –значит признать, что не знаю. Сказать «найди его» –значит дать приказ, не зная, зачем. Сказать «неважно» –значит разрешить, и Мортаг это поймёт, и тот, кто ходил, поймёт, и все поймут –вождь знает и молчит, и молчание –разрешение.

Я молчу. Мортаг ждёт. Секунды. Полминуты. Минуту. Я не считаю, но тело считает, и когда проходит достаточно, Мортаг кивает. Не мне. Себе. И уходит. В его спине –ничего. Ни осуждения, ни одобрения. Но в том, как он ушёл –быстро, не оглядываясь, –я читаю: он решил, что я знаю. Что молчание –не растерянность, а расчёт. Что вождь выжидает, и выжидание –часть плана.

Я стою у края лагеря, смотрю на следы, и мне холодно. Не телу –телу всё равно, оно не мёрзнет при таком морозе, оно создано для этого. Мне –той, что внутри, той, которая помнит, что такое мёрзнуть, и помнит, как это –стоять и не знать, что делать, и делать вид, что знаешь.

Шатёр Вельды стоит в стороне. Шкуры на нём не такие, как на остальных: толстые, тёмные, с выжженными знаками. Запах –ещё до входа. Травы, дым, что-то горькое, что встаёт в горле и не уходит. Тело узнаёт. Плечи опускаются. Не страх –уважение. Или привычка.

Я ищу своё место. Четыре шкуры на земле, четыре позиции, три заняты. Четвёртая –у входа, спиной к пологу. Я иду к ней. Сажусь. Стул –нет, не стул, шкура, подушка, что-то мягкое и плоское –принимает мой вес, и подо мной скрипит что-то, и я вздрагиваю, потому что звук –громкий, громче, чем должен быть, и все трое смотрят, и я сижу, и руки мои –на коленях, и я не знаю, куда деть глаза.

Горнак говорит:

–Сокрушитель. Ритуал крови.

Три слова. Без вопроса, без вступления, без «доброе утро» или «как спалось». Ритуал крови. Я не знаю, что это. Тело –не реагирует. Впервые тело не реагирует на слово, сказанное в совете, и это значит, что либо тело не знает, либо тело знает, но не считает нужным реагировать, и я не могу понять, что из двух.

Я киваю. Коротко. Так, как кивала Ирга вчера –один раз, резко, без уточнений. Кивок вождя. Кивок, который –обещание. Я обещаю что-то, чего не знаю. Я обещаю телом, которого нет, что сделаю то, чего не могу.

Горнак принимает кивок. Не улыбается, не кивает в ответ, не говорит ничего. Просто принимает, и его глаза –тёмные, тяжёлые –задерживаются на мне на секунду дольше, чем нужно. На секунду, в которой –вопрос, который он не задаёт вслух.

Двое других молчат. Один ковыряет что-то под ногтем. Другой смотрит в пол. Это –не невнимательность. Это –распределение ролей, которое я не понимаю, но вижу: Горнак говорит, один молчит, третий –не участвует. Три старейшины, три позиции, и я –четвёртая, и моя позиция –у входа, спиной к выходу, и я не знаю, что это значит, но мне не нравится.

–Луна краснеет, –говорит Горнак. –Ритуал –в красную луну.

Я не знаю, когда луна краснеет. Тело –знает. Оно напрягается, и я чувствую, как сжимается что-то в животе, не страх, не тревога –отсчёт. Время, которое пошло. Я киваю снова, и кивок –ещё одно обещание, ещё один камень, который я кладу на плечи, которые не мои.

Совет не заканчивается. Он просто –рассыпается. Горнак встаёт. Двое других –за ним. Они уходят, не оглядываясь, и я сижу у входа, спиной к выходу, и смотрю на пустые шкуры, которые ещё хранят тепло чужих тел. Запах –кислый, старый, тяжёлый. Я вдыхаю его и думаю: это –мой запах теперь. Запах совета, шкур, крови, которая впиталась. Мой.