Запертая в теле орка сокрушителя. Страница 2

–Мортаг считает, что нужно собрать совет. До того, как Дракх перейдёт Кривой Ручей.

Мортаг. Это, видимо, он. Или кто-то другой, кого он называет в третьем лице. Я не знаю. Я молчу. Он ждёт ответа. Я чувствую, как он ждёт –в тишине между его последним словом и моим молчанием есть вес, давление. Он ждёт приказа. Решения. Чего-то, что вождь должен сказать.

Я киваю снова. Медленнее. Он смотрит на меня, и в его глазах что-то меняется –не подозрение, нет. Скорее замешательство. Он ждал чего-то другого. Слов, может быть. Или действия. Я не даю ни того, ни другого.

–Сколько разведчиков? –спрашиваю я.

Голос звучит ровно. Тяжело. Как у того, кто привык задавать вопросы и получать ответы. Может, тело помогает. Может, мне просто везёт.

Мортаг моргает. Чуть. Едва заметно. Вопрос его удивил –и я это вижу, и понимаю, что задал не тот вопрос. Или не в той последовательности. Или не то, что обычно спрашивает Гроннар.

–Трое, –говорит он. –Двое вернулись. Один нет.

Я жду. Он ждёт. Тишина между нами заполняется треском костра и запахом дыма. Потом Мортаг бьёт кулаком в грудь снова и уходит. Шаги удаляются. Я остаюсь один.

Трое разведчиков. Двое вернулись. Один нет. Я не знаю, что это значит –много это или мало, плохо или хорошо, повод для войны или для ужина. Я не знаю ничего, и это незнание давит, как каменная плита на груди.

Я смотрю на угли. Костёр прогорает. Ирга была права –он прогорает, и я не знаю, как его поддержать, потому что не знаю, где дрова, и не знаю, положено ли вождю самому поддерживать костёр, и не знаю, кто вообще должен это делать.

Тело хочет спать. Глаза слипаются, плечи тяжелеют, и я понимаю, что могу уснуть прямо здесь, у костра, на земле, и тело не будет возражать. Оно привыкло. Оно знает, как спать на земле, в холод, с мечом под рукой. Я –не знаю. Я спала в кровати. С подушкой. С одеялом. С телефоном на тумбочке.

Была. Опять была. Она. Прошлое, которое всё дальше с каждым вдохом.

Я ложусь. Земля холодная, жёсткая. Мех на плечах тёплый, тяжёлый. Я закрываю глаза и вижу темноту, густую и тёплую, и в этой темноте нет ни вечеринок, ни телефонов, ни света. Только запах дыма, земли и медленное, тяжёлое сердце, которое бьётся как мотор, настроенный на другой ритм.

Не мой ритм.

Пока.

Я засыпаю с этой мыслью, и она последняя, и от неё почему-то легче, а не страшнее, и я не знаю, хорошо это или плохо, и у меня нет сил думать об этом.

Утро приходит без солнца. Серый свет, тяжёлый, как мокрая тряпка, ложится на лицо. Я открываю глаза и вижу небо –низкое, затянутое облаками. Пахнет дождём, мокрой землёй, дымом от потухшего костра. Тело затекло за ночь –плечо ноет, шея не поворачивается, но стоит мне пошевелиться, как всё отпускает, мышцы разминаются сами, и боль уходит за три секунды. Тело знает, как просыпаться на земле.

Я сажусь. Руки те же. Зелёные, тяжёлые, с мозолями. Вчера это казалось сном. Сегодня –нет. Сегодня это просто утро, и руки просто мои, и я не знаю, что с этим делать.

Вокруг –лагерь. Я вижу его впервые при свете. Шатры из шкур, низкие, потёртые. Дым от костров. Орки –мужчины, женщины, дети –двигаются между шатрами, и каждый, кто проходит мимо, бьёт кулаком в грудь. Мне. Вождю. Я киваю в ответ и молчу, и каждый раз, когда киваю, чувствую, как чужой взгляд скользит по моему лицу и уходит. Никто не останавливается. Никто не смотрит дольше, чем нужно.

Кроме Ирги.

Она стоит у соседнего костра, греет руки. Смотрит на меня. Не отводит глаза, когда я встречаю её взгляд. Что-то в её лице –не подозрение. Не вопрос. Что-то другое. Я не могу назвать это, и это меня пугает больше, чем подозрение.

Я отвожу глаза первым. Не она. Я. И от этого по лицу идёт жар, и челюсть сжимается, и тело подаётся вперёд, и я заставляю себя остаться на месте.

Тяжёлые руки. Чужие шрамы. Чужой огонь, чужой клан, чужое имя.

Завтра –нет, уже сегодня –придётся быть Гроннаром не перед двумя. Перед всеми. И у меня нет ни одной репетиции.

Глава 2. Маска

Ирга подходит, когда я ещё не успел встать. Чаша в её руках –деревянная, с трещиной по краю, отполированная ладонями до блеска. Похлёбка. Пахнет жиром, копчёным мясом, чем-то горьким –травы, может быть. Желудок сводит так, что я забываю про всё остальное.

Она протягивает чашу обеими руками. Ладонями вверх. Глаза в сторону. Жест –не предложение, а ритуал. Подчинение, но не то, которое я знаю. Не «на, возьми», а «я отдаю, и ты принимаешь, и между нами –расстояние, которое положено».

Я тянусь правой.

Она вздрагивает.

Секунда. Может, две. Я вижу, как её пальцы чуть сжимаются на дереве, как желтеют костяшки, и понимаю: неправильно. Она заметила мою ошибку, а я заметил, что она её заметила.

Перехватываю левой. Чаша тяжёлая, тёплая, и Ирга отдаёт её без сопротивления, но её взгляд –на секунду –скользит по моей правой руке, по пальцам, которыми я обхватил край. Она смотрит так, будто проверяет что-то. Или подтверждает.

Я пью. Жадно, через край, потому что голод –это единственное, что я могу объяснить. Жадно и грубо, так, что похлёбка течёт по подбородку, капает на грудь, и я вытираю её тыльной стороной ладони, и это правильно, это –то, как делают, я это знаю откуда-то из тела, из мышц, из мозолей.

Ирга не уходит. Стоит. Смотрит в сторону –на костёр, на дым, на что-то за моим плечом. Но не уходит.

Я дохожу до дна. Ставлю чашу на землю. Поднимаю глаза.

–Ещё?

Молчу. Не потому, что обдумываю ответ, а потому, что не знаю, как здесь принято отвечать на вопрос «ещё». Кивнуть? Сказать «да»? Промолчать –и она сама решит?

–Ещё, –говорю.

Ирга кивает. Берёт чашу. Уходит. Я слежу за тем, как она движется между шатрами –ровно, без спешки, спина прямая, плечи развёрнуты. Она не оглядывается.

Руки пахнут жиром и дымом. Правая рука. Гроннар берёт правой. Я это уже должен знать. Тело знает –я нет. Разница между «тело» и «я» –это та трещина, в которую однажды провалюсь.

Мортаг приходит без стука. Я слышу его шаги –тяжёлые, ровные, с паузой перед входом, но без остановки. Он входит, и я вижу: плечи развёрнуты чуть шире, чем вчера. Подбородок выше. Он пришёл не спрашивать. Он пришёл проверять.

–Совет на полдень, –говорит он. Голос сухой, как трещина в дереве. –Старейшины ждут. Вождь назовёт имена тех, кто пойдёт в дозор на Чёрный перевал.

Чёрный перевал. Я не знаю, где он. Не знаю, что там. Не знаю, кто должен идти и почему.

–Ирга назовёт, –говорю.

Мортаг смотрит на Иргу. Ирга стоит у входа, чуть позади меня, и я не вижу её лица, но вижу, как Мортаг задерживает на ней взгляд –на секунду дольше, чем нужно. Он ждёт, что она скажет что-то. Что-то, что подтвердит или опровергнет. Она молчит.

Мортаг кивает. Разворачивается. Уходит. В дверях –не оборачивается. Я жду, что он скажет что-то ещё, что-то, что даст мне зацепку, но он просто уходит, и от его молчания тяжелее, чем от его слов.

Ирга стоит за спиной. Слышу её дыхание –ровное, контролируемое. Она ждёт.

–Ирга.

–Да, вождь.

–Перечисли. Кто силён. Кому верить. Кто ждёт, что я оступлюсь.

Рагга –дозорный, быстрый, тихий, знает перевал лучше всех. Торн –тяжёлый, надёжный в строю, но медленный на подъёме. Вельк –молодой, горячий, дерётся хорошо, но не думает. Хальд –старый, хитрый, держит южный фланг, и если его не задеть, будет молчать. Гриза –женщина, лучница, бьёт на сто шагов, но не переносит холод. Дальше –имена, имена, имена, связи, счёты, обиды, долги, кровная вражда. Я слушаю и понимаю: запомнить всё невозможно. Слишком много. Слишком глубоко. Каждый –со своей историей, со своим счётом к кому-то, со своей правдой.

–Повтори.

Ирга повторяет. Без раздражения, без удивления. Тем же голосом. С теми же именами. Я ловлю себя на том, что смотрю на её руки –она загибает пальцы, когда перечисляет. Безымянный, мизинец, средний. Она считает на пальцах. Я тоже так считаю.

–Рагга, –говорю я. –Рагга пойдёт первым.