Фантомы забытого лета. Страница 1

Елена Асатурова

Фантомы забытого лета

© Асатурова Е., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Пролог

Из окна гостиничного номера открывается вид на чужой ночной город. Сколько таких городов ему пришлось объехать за последнее время, и не сосчитать. Этот, пожалуй, был самым депрессивным из всех. Неказистые коробки домов, одно за другим гаснут подслеповатые окна. Запутанные узкие улочки, дворы-колодцы, взятые в плен приземистыми кирпичными гаражами. Торговые павильоны родом из девяностых, с облупившейся краской. Ветер колышет пыльные казенные занавески, прожженные в нескольких местах. Тонкий слой пыли лежит и на подоконнике. Весь город словно покрыт этой невесомой серой взвесью, от которой так трудно дышать.

«Странное место ты выбрал для жизни, Костя».

Ему хорошо видна площадка перед зданием напротив. Свет фонарей у входа отражается в мокром асфальте – наконец пошел дождь, прибивая вездесущую пыль и наполняя воздух подобием свежести. Полиция еще не разобрала ленту оцепления вокруг бездыханного тела, но зеваки почти все разошлись, не желая промокнуть. Представил его полет: словно лист, оторвавшийся от ветки. Падает без крика, исчезает в темноте. Кровь сливается по цвету с асфальтом, смешивается с дождевой водой и тонкими струйками течет под ноги судебному медику в нелепом белом комбинезоне…

Четвертый…

Кто-то не выключил мигалку на служебном уазике, и синие блики хаотично мечутся по ступеням, фасаду здания, лицам оперативников. Те нервно курят, тлеющие огоньки описывают круги и летят мимо урны. Тоже хочется закурить, хотя сигареты и алкоголь всегда были для него табу…

После очередной жертвы он понял: убивать – все равно что курить. Сначала противно, потом втягиваешься. Потом ловишь себя на том, что начинаешь любить ритуал: выбор места, времени, обстановки, точный расчет и тот момент, когда в глазах жертвы появляется понимание происходящего.

Так афисионадо – истинный ценитель табака – с почтительным любопытством открывает хьюмидор, бережно перебирает сигары, оценивая их внешний вид: целостность оберточного листа, равномерность окраски, отсутствие трещин. Каждая деталь важна: как отборный табак, так и мастерство скрутки.

Убийца изучает свою цель с той же дотошностью: привычки, слабые места, маршруты. Ничто не должно быть упущено: ни расписание, ни окружение, ни возможные свидетели. Гурман подносит сигару к носу, вдыхает ее букет – землистые ноты, оттенки древесины, сладковатый отголосок ферментации. Сигары впитывают запахи, как вино. Он ищет тот самый, идеальный аромат, который обещает наслаждение.

Убийца тоже «принюхивается» – к страхам жертвы, к ее слабостям. Он улавливает запах уязвимости, как опытный охотник чует добычу.

Афисионадо прокатывает сигару между пальцами, проверяя упругость. Она не должна быть слишком сухой или, наоборот, влажной. Идеальная текстура – признак правильного хранения.

Убийца тоже «прощупывает» свою цель – ее реакции, болевые точки. Он ищет момент, когда сопротивление будет минимальным, а контроль – абсолютным.

И вот курильщик выбирает одну сигару, отрезает кончик, поджигает, делает первую затяжку. Если все сделано правильно, его ждет совершенство вкуса.

Убийца тоже совершает последний шаг – выжидает идеальный момент, наносит удар. Если расчет верен, его ждет безупречное преступление.

Разница лишь в том, чем заканчивается ритуал.

Гурман наслаждается дымом, растягивая удовольствие. Убийца наслаждается тишиной, стирая следы…

Наблюдая, как санитары забирают тело, он нехотя усмехнулся.

«Ну вот ты и не удержался, Костик. А ведь ты всегда был неосторожен. Высокий этаж, шаткий подоконник… Странно, как даже умные люди забывают проверять, на что опираются».

Глубокий вздох, пальцы медленно разжимаются – только сейчас он осознает, как сильно впились ногти в ладони.

«Но тебя, Костя, я почти не почувствовал. В отличие от… Тани. Даже сейчас, через несколько лет, помню, как ее волосы темнели в воде, словно водоросли. Она была сильной – настоящая спортсменка, опытная пловчиха. Ее руки вспарывали речную гладь, будто лезвия. А я смотрел и ждал. Я мог бы спасти ее, не выстрелить транквилизатором или броситься в реку и вытащить на берег. Но Таня, как и ты, отказалась мне помочь. Она хотела все забыть, ты хотел докопаться до правды. Смешно, ведь правда – это лишние трупы…

Было ли мне жаль ее? Нет, скорее – любопытно. Я думал, можно ли это назвать болью. Так ли важно это – ее дыхание, превращающееся в пузыри, ладони, бьющие по воде. Она боролась, даже тогда, когда уже все поняла. Как и ты перед падением. Но у Тани было другое выражение лица. Не страх даже, а удивление. Будто в последнее мгновение она осознала, что это я, тот, кому она доверяла. Но не успела спросить – зачем? Показалось даже, что она засмеялась. А я чувствовал, как ее тело потяжелело. Как река забрала то, что должно было принадлежать ей».

Прислонившись лбом к прохладному стеклу, он прикрывает глаза. Во рту неожиданно ощущается кисловатый вкус дешевой сигареты.

«С возрастом организм предает, – думает он, сглатывая. – А ведь я до сих пор иногда просыпаюсь и чувствую вкус той речной воды. Будто это я тогда утонул».

Где-то внизу завывает сирена. Дождь усиливается, вдалеке слышны глухие раскаты грома. Первая молния рассекает небо – резкая, как нож, ослепительно белая. Она не просто освещает город, она вгрызается в него, оставляя после себя запах озона и тревожное эхо. Он отходит от окна, аккуратно поправляет манжеты. На запястье мелькает татуировка: окруженный языками пламени круг, внутри него зигзаг, похожий на молнию. Точно такую, как та, что вспыхивает сейчас, – на этот раз багровая, будто небо истекает кровью. Ветер рвет листья с деревьев, швыряет их в стекла.

Не включая свет, он быстро собирает вещи, бросая в дорожную сумку. Гроза набирает силу. Молнии теперь коротко и яростно вспыхивают одна за другой, будто кто-то свыше пытается что-то стереть, исправить. Но уже поздно.

«Я не испугался тогда. Не пожалел. Я понял, что убийство – это прикосновение. Ты кладешь руку на чью-то жизнь – и стираешь ее, как ошибку ластиком. А я должен исправить все ошибки».

Последняя молния – огромная, змеящаяся, прожигающая небо от края до края. На мгновение весь мир становится черно-белым, как старая фотография, на которой все они еще живы.

«Надо уходить. Простите меня, ребята».

Каждое утро в пионерском лагере «Озерный» начиналось с бодрого марша, который гремел изо всех динамиков. Как подушкой ни накрывайся, сон все равно не досмотреть. Потому что, кроме марша, громкий голос вожатого, стоящего в дверях, способен был разбудить мертвого. На подъем отводилось пятнадцать минут. Ребятня, зевая спросонья, тащилась к умывальникам, перебросив через плечо казенные вафельные полотенца. Холодная вода, со звоном падающая в металлические поддоны, летящие во все стороны брызги – сон как рукой снимало.