Измена. (Не) бракованная!. Страница 4

Пустоцвет.

Это слово звенело в голове, как погребальный колокол. Пустоцвет. Пустоцвет. Пустоцвет.

Может, она права?

Может, я действительно — пустое место? Красивая оболочка, которая не способна дать жизнь? Бракованная матка, сломанное тело, женщина, которая не заслуживает материнства?

Я положила руку на живот. Там, внутри, билось маленькое сердце. Мой ребёнок. Мой четвёртый шанс.

— Я не пустоцвет, — прошептала я вслух. — Слышишь, малыш? Я не пустоцвет. Я — твоя мама. И я не дам им нас сломать.

Слёзы катились по щекам. Я не вытирала их. Пусть текут. Пусть вымывают яд, который она влила в меня своими словами.

Миша. Аня. Ванечка.

Мои дети. Мои ангелы. Они были — настоящие, живые, любимые. Пусть недолго. Пусть только во мне. Но они были.

И этот — будет. Я клянусь вам, мои маленькие. Эта девочка — врач сказала, девочка — она родится. Она будет жить. За вас всех.

* * *

Вечером пришли записки от Дмитрия. Телефон мой разбился и нового пока не было.

Медсестра принесла их с извиняющимся видом — целую стопку, написанных на листках из блокнота. Его почерк — резкий, угловатый, знакомый до боли.

«Варя, прости меня».

«Я знаю, что не заслуживаю прощения».

«Позволь мне объяснить».

«Я люблю тебя. Только тебя».

«Это была ошибка. Страшная ошибка».

Я читала и не чувствовала ничего. Пустота. Слова, которые раньше значили всё — теперь были просто чернилами на бумаге.

Он любит меня? После четырёх месяцев с ней — любит?

Это была ошибка? Четыре месяца — это не ошибка. Это выбор. Каждый день, каждую ночь — он выбирал её. А теперь, когда попался, — называет это ошибкой.

Я взяла записки — все, сколько было — и разорвала. Методично, на мелкие кусочки. Бумажный снег посыпался на одеяло.

— Передайте ему, — сказала я медсестре, которая смотрела с порога, — что я не хочу его видеть. Ни сейчас, ни потом. Никогда.

Она кивнула и ушла.

Я лежала в темноте, положив руку на живот, и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё вчера — целую вечность назад — я ехала к мужу с радостной новостью. Верила, что это начало чего-то светлого. Что мы справимся, выстоим, родим этого ребёнка и будем счастливы.

А сейчас лежу в больнице, одна, с разорванным сердцем и ребёнком, который борется за жизнь.

— Мы справимся, — шептала я дочери. — Мы с тобой — справимся. Без него. Без них всех. Только ты и я.

Она толкнулась в ответ. Маленький, едва ощутимый толчок — как будто соглашалась.

Я улыбнулась сквозь слёзы.

Впервые за этот бесконечный день — улыбнулась.

Есть раны, которые не заживают. Они остаются с тобой навсегда — саднят, кровоточат, напоминают о себе при каждом вдохе. Но ты учишься жить с ними. Учишься дышать несмотря на боль. Потому что внутри тебя бьётся сердце — маленькое, упрямое, живое. И ради него ты готова на всё. Даже — выжить

Глава 3

"Самое страшное в слепоте — не то, что ты не видишь. А то, что когда прозреваешь — понимаешь: весь мир смотрел на тебя с жалостью. Или с презрением. Или со смехом. А ты шла вперёд, спотыкаясь о собственные иллюзии, и думала, что это — счастье".

* * *

Пять дней в больнице.

Пять дней белого потолка, капельниц, таблеток по часам. Пять дней тишины, которую я сама себе выбрала — отказывалась от посетителей, не брала телефон, не читала сообщения. Выстроила вокруг себя стену и спряталась за ней, как улитка в раковине.

Ребёнок держался. Маленькое упрямое сердце стучало внутри меня — сто сорок ударов в минуту, стабильно, ровно. Врачи говорили: угроза миновала, но нужен покой. Абсолютный покой.

Покой. Смешное слово. Как будто можно успокоиться, когда твоя жизнь разлетелась на осколки. Как будто можно не думать о том, что видела в его кабинете. Как будто можно просто — выключить память.

Я не могла.

Каждую ночь — одно и то же. Закрываю глаза — и вижу их. Его спина, её ноги вокруг его бёдер, звуки, от которых хочется содрать с себя кожу. Просыпаюсь в поту, с колотящимся сердцем, с криком, застрявшим в горле.

И лежу до утра, глядя в потолок, считая трещины на штукатурке.

Мама приезжала каждый день. Сидела рядом, держала за руку, не задавала вопросов. Она знала — я расскажу, когда буду готова. Если буду.

Отец приехал один раз. Постоял в дверях, посмотрел на меня — и я увидела в его глазах то, чего боялась больше всего. Боль. Беспомощность. Желание убить того, кто сделал это с его дочерью.

— Папа, — сказала я. — Не надо.

Он кивнул. Подошёл, поцеловал меня в лоб — как в детстве, когда я болела. И ушёл, ничего не сказав.

Мой отец — человек дела, не слов. Но я знала: он запомнил. И однажды — Дмитрий за это заплатит.

* * *

На шестой день пришла Катя.

Катерина Морозова — моя подруга со времён института. Мы вместе учились в МАРХИ, вместе мечтали о великих проектах, вместе плакали над первыми неудачами. Потом жизнь развела нас — я вышла замуж за Дмитрия и ушла из профессии, она осталась в дизайне и сделала карьеру. Но мы продолжали встречаться — раз в месяц, на кофе, поболтать о жизни.

Она работала с «Северов Групп» последние два года. Вела интерьеры для их жилых комплексов. Я сама её рекомендовала Дмитрию — хотела помочь подруге.

Какая ирония.

Катя вошла в палату с букетом белых роз и виноватым лицом. Я сразу поняла: что-то не так. Она всегда была плохой актрисой — эмоции читались на ней, как заголовки в газете.

— Варя... — она села на край кровати, положила цветы на тумбочку. — Господи, Варя, как ты?

— Живая.

Молчание. Она теребила ремешок сумки, не поднимая глаз.

— Катя, — сказала я ровно. — Что ты хочешь мне сказать?

Она вздрогнула. Посмотрела на меня — и я увидела в её глазах страх. Не за меня — за себя. За то, что сейчас скажет.

— Я... Варь, я не знала, как тебе сказать. Я думала... думала, может, это слухи. Может, неправда. Не хотела тебя расстраивать...

Внутри меня что-то оборвалось. Тонкая нить надежды, которую я даже не осознавала — надежды на то, что это был первый раз. Случайность. Минутная слабость.

— Как давно? — мой голос звучал чужим. Мёртвым.

— Варя...

— Как давно ты знала, Катя?

Она опустила голову.

— С января.

Январь. Три месяца. Три месяца моя подруга знала, что мой муж спит с другой женщиной — и молчала.

— Почему не сказала?

— Я... — она всхлипнула. — Я не была уверена. Сначала были просто слухи. Кто-то видел их вместе в ресторане. Потом... потом Лена из бухгалтерии сказала, что видела, как Регина выходила из его машины утром. Возле офиса. В той же одежде, что была вчера вечером.

Меня затошнило. Физически — желудок скрутило, к горлу подступила желчь.

— Продолжай.

— Варь, весь офис знал. Они... они не особо скрывались. Обедали вместе, уезжали вместе, он... — она запнулась, — он дарил ей цветы. На восьмое марта. Огромный букет красных роз. При всех.

Восьмое марта. Я помнила этот день. Дмитрий пришёл домой поздно, сказал — завал на работе. Подарил мне духи — те самые, что я просила полгода назад. Я ещё подумала: надо же, запомнил.

А он в этот день дарил розы другой женщине. При всех. Не скрываясь.

— Что ещё? — я слышала свой голос будто со стороны. Ровный, спокойный. Труп не умеет кричать.

— Варь, хватит. Тебе нельзя волноваться...

— Что. Ещё.

Катя заплакала. Слёзы текли по её щекам, она вытирала их ладонью, размазывая тушь.

— Они... ездили вместе в Питер. В феврале. На какую-то конференцию. Жили в одном номере. Все знали.

Питер. Февраль. Он говорил — деловая поездка. Вернулся уставший, но довольный. Привёз мне шоколад из «Севера» — мой любимый с детства.

Я ела этот шоколад, пока он трахал её в номере отеля. Наверное, с видом на Исаакиевский собор. Романтика.

— Фотографии были?

— Что?

— Фотографии. Их фотографировали?

Катя замялась. Потом достала телефон, полистала, протянула мне.