Матиас Тульманн. Охотник на ведьм (сборник). Страница 66

Грегор ощутил неожиданную слабость во всем теле и оперся рукой о стену. Он едва успел смириться с тем, что его отец оказался чудовищем, кровожадным зверем, утолявшим свой нечестивый голод в местных селениях. А теперь и мать лишний раз укрепила его сомнения и усилила страхи.

— Я думаю, что, какой бы проступок ни совершил Вильгельм, какой бы секрет он ни делил с Колем, — это очень старая тайна. — Взгляд Ильзы заледенел, а голос стал тише — Ты же помнишь, Ивар служил дворецким еще при твоем деде, а затем перешел под начало твоего отца. А до Ивара дворецким служил его дед…

Грегор изумленно округлил глаза, сообразив, куда клонит мать, произнося эти жуткие слова. Он снова вспомнил про старый монумент, погребенный в земле, скрытый среди больных деревьев. Он вспомнил про старые легенды, уходившие корнями в глубокое прошлое. «Клауз-демон». И впрямь удачное название — это ведь не демон преследовал Клаузнеров, а сами Клаузнеры были демоном.

— Ты должна пойти к нему, — мягко сказал Грегор. — Прежде… прежде чем охотник на ведьм…

Ильза снова покачала головой.

— Он не вынесет такого позора, — ответила она. — И да простит меня Зигмар, я сама не могу видеть такую боль в его глазах.

Грегор подумал о сломленном, униженном, присмиревшем существе, смотревшем на него из вороха подушек и покрывал, и решил, что мать права.

— Значит, все, что нам остается, — молиться, — проговорил юноша, опускаясь на колени рядом с Ильзой. — Молиться, чтобы Зигмар принял заблудшую душу моего отца раньше, чем охотник на ведьм начнет свой допрос.

— Семейная тайна, значит, — отчеканил Матиас, и каждое его слово жалило как удар шипастой плети. — Некий тайный договор между вашими предками и Темными Богами? — Он изо всех сил хлопнул ладонью по полированной спинке кровати. — Да говори уже, чтоб тебя! Я должен знать, как глубоко укоренилась эта нечестивая порча! Я видел тайный монумент в твоих владениях! Я слышал легенды, которые шепотом рассказывают в селении! Расскажи мне, когда начался этот кошмар! Сознавайся, дружище, облегчи груз на своей совести!

Вильгельм поднял глаза к потолку, потускневшие, остекленевшие, полные невероятной усталости. Его губы задрожали, как у припадочного, и, когда старик заговорил, его голос больше напоминал хриплое карканье:

— Этот ритуал никогда не должен был заходить так далеко. — Вильгельм как будто умолял обвинителя поверить ему. — В прошлые разы для завершения круга хватало шестерых…

Глаза Матиаса гневно сверкнули, и старик поспешил объяснить:

— Круг создавался для защиты, чтобы обезопасить крепость и земли вокруг нее, не более того!

— Вы отправили шестерых невинных людей в могилу и говорите: «Не более того!» — процедил охотник на ведьм.

Вильгельм встрепенулся, будто снова обретя частичку прежней силы.

— Шесть крестьян, шесть неотесанных фермеров и свинопасов, неспособных написать даже собственное имя. Шесть жалких пародий на человека в обмен на сохранение рода Клаузнеров, на новых сыновей, которые продолжат борьбу со злом, которые будут служить Храму как его клинок и молот.

Голос Вильгельма дрожал от злости. Он повторял сейчас те же аргументы, которые сам неоднократно слышал от Ивара Коля, последние слова, что прошептал ему собственный отец на смертном одре. И Вильгельм даже сейчас отчаянно старался убедить себя в весомости и справедливости своих доводов.

— Насколько я помню, собственным сыновьям ты запретил продолжать эту традицию. — Матиас насмешливо оскалился. — Сообразил, насколько лицемерно звучит семейный завет? Или, может, окончательно поддался своим языческим суевериям? Видимо, поэтому умерло столько людей — ты решил заверить новых хозяев в своей преданности?

Лицо Вильгельма исказилось в абсолютном ужасе — ужасе виновного, отчаянно желающего объяснить мотивы своих преступлений, отчаянно жаждущего, чтобы ему поверили.

— Нет! Я бы никогда не позволил сыновьям узнать об этом чудовищном наследии! Я бы никогда не позволил им стать такими же сломленными и пропащими, каким стал я! Вот почему я запретил им уходить на службу в Храм, вот почему я принял меры, чтобы этот ритуал стал последним и другие не понадобились! Я никогда не позволю им превратиться в то, во что превратился я… — Старик жалобно всхлипнул.

— Но что-то пошло не так, — закончил за него Матиас, не давая ему взять себя в руки. — Что-то пошло не так, и требовалось не шесть человек. И не семь. И не восемь.

С каждой следующей цифрой Вильгельм все сильнее зажимал уши, заходясь страдальческими стонами.

— Чего ты хотел добиться⁈ — воскликнул Матиас. — Что пошло не так в твоем нечестивом ритуале на этот раз⁈

Глаза Вильгельма потемнели от отчаяния.

— Враг освоил какой-то новый трюк, набрался сил, которых у него не было раньше. На моих руках — кровь только половины жертв, остальные убивал… он. Он творил собственные ритуалы, вершил собственные темные чары и разрушал таким образом ритуалы Коля. С каждым следующим погибшим круг слабел. Ивару приходилось убивать снова и снова, чтобы поддерживать защиту. — Старик снова поднял взгляд на Матиаса, и на лице его был написан такой ужас, какого охотник на ведьм еще не видел никогда. — Ты остановил его сегодня. — Худой крючковатый палец указал на Тульманна. — Теперь круг разорван, и он придет и убьет нас всех.

— Кто придет? — спросил Матиас, чувствуя, как волосы на загривке встают дыбом.

— Враг, преследовавший мой род с самого начала, — ответил Вильгельм. И его голос превратился в испуганное шипение — словно каждый звук, слетавший с губ старика, уносил с собой всю его силу. — Сиббечай.

Антона Клаузнера швырнули на землю, и он ободрал руку об острый щебень. Не обращая внимания на боль, юноша забился за рассыпающийся обломок стены, испуганно глядя на безмолвных скелетов. Пока мертвецы тащили Антона через лес, их лишенные плоти пальцы, стылые и крепкие, тисками сдавливали его руки и ноги, как льды Норски. Промозглый ветер трепал обрывки сгнивших кожаных доспехов и кольчуг, свисавших с костей.

Восставшие скелеты не стали оборачиваться к Антону — они как будто вообще прекратили замечать пленника, притащив его в нужное место.

Юноша стиснул обломок упавшей кладки. Если он сможет атаковать быстро, прежде чем странная, неестественная энергия, заставлявшая покойников двигаться, проявится снова, может быть, он и успеет уничтожить своих пленителей — или хотя бы показать, чего он стоит, прежде чем они порубят его на куски, как порубили его друзей.

Скелетов осталось всего четыре — остальные разбрелись, патрулируя кусок дороги, на котором устроили засаду на Антона. Но даже так расклад оставался не в пользу юного Клаузнера — он был один и без оружия против четырех немертвых тварей, восставших из могилы. И такое соотношение сил заставляло Антона медлить, не давало броситься в отчаянную, безнадежную схватку. Но раздумывать долго ему не дали.

И без того холодный воздух в полуразрушенном доме похолодел еще сильнее. Антон поежился и с удивлением обнаружил, что дыхание вырывается изо рта облачком пара.

Все вокруг затянула мерзкая, нечестивая вонь — так пахло нечто давно умершее, нечто разложившееся и сгнившее, нечто еще сильнее затронутое порчей, чем безмолвные костяные стражи. Антона переполнил страх — животный страх, настолько глубокий и всепоглощающий, что желудок юноши самопроизвольно очистился и по ногам потекла теплая жижа.

Из глаз Антона полились слезы, и обломок кладки вывалился из трясущихся рук. Его дыхание остановилось, и даже сердце как будто бы забилось медленнее.

Оно здесь, понял молодой дворянин, во тьме за его спиной, прячется в тенях от редких уцелевших балок, оставшихся от крыши. Нечто жуткое и нечестивое, нечто настолько ужасное и грешное, что одного взгляда на эту тварь хватило бы, чтобы погибнуть на месте.

Антон, не скрываясь, расплакался — как плакал еще младенцем в колыбели, когда ему мерещились призраки и чудовища, бродившие по детской, пока наконец няня не прибегала с фонарем, чтобы в очередной раз прогнать их. Он не станет смотреть на чудовище, он не увидит его. Он закроет глаза, спрячет голову и подождет няню, чтобы она пришла и прогнала жуткую тварь. Что бы ни случилось, не обернется. Не взглянет.