Матиас Тульманн. Охотник на ведьм (сборник). Страница 25

Гельмут едва заметно кивнул чудовищу и вытащил меч из ножен.

— Безусловно, Зигмар не может допустить, чтобы такая тварь, как ты, оскверняла этот мир столь жалкой насмешкой над жизнью. — Ярость в голосе охотника на ведьм была, наоборот, ледяной. — И это его милостью именно меня избрали, чтобы я вернул тебя в могилу, который так долго избегаешь.

Чудовище подошло к Гельмуту шагом настолько легким, будто оно скользило над мостовой.

— Если и есть какие-то боги справедливости и возмездия, то это они направляли меня. Я получу то, что принадлежит мне по праву. Я верну себе все, что ты отнял у меня. — В жутком голосе под утонченными угрозами прятались потоки сдерживаемого гнева и отвращения.

— Достаточно разговоров на одну ночь, кровосос. Становится поздновато, и у меня нет времени на расшаркивания с трупом. — Клаузнер шагнул навстречу темной фигуре, приняв боевую стойку. Тень вытащила собственныйклинок и скользнула вперед. В быстро сгущавшейся ночной темноте зазвучал мерный и негромкий речитатив. И от этих слов тело мертвого Отто задергалось, возвращаясь к противоестественной жизни…

Вот так капитан охотников на ведьм Гельмут Клаузнер, рыцарь-храмовник Зигмара, заступник веры, окончательно уничтожил древние останки трижды проклятого вампира Сиббечая в те мрачные и зловещие времена. На улицах утонувшего в скверне Мордхейма обрушил он гнев и праведный суд Пресвятого Зигмара на мерзкое немертвое отродье.

По крайней мере, так говорится в летописях тех далеких дней….

Глава первая

Эхо воплей старой карги еще долго звенело в широком дворе огромной серой крепости, лежавшей в центре Вуртбада, когда развеялся последний дым костра. Официальные лица и мелкие дворяне, высыпавшие из крепости поглазеть на мрачное зрелище, направились обратно сквозь распахнутые ворота. Внушительная толпа простолюдинов осталась стоять, пристально наблюдая за каждым колечком дыма, поднимающимся над обугленными останками. Именно простой народ больше всех страдал от жестоких нападений чудовищ, вызванных этой старухой, и теперь люди наблюдали за тем, как она горела, с удовлетворением и облегчением.

Сожжение — это страшная и уродливая смерть, и для Чанты Фавны она растянулась надолго. Матиас Тульманн не ушел вместе с остальными чиновниками и простоял у почерневшего эшафота до последнего, дожидаясь, когда истает последний дымок. Рука Матиаса в кожаной перчатке покоилась на рукояти меча, а черный плащ трепал за спиной раскаленный ветер, долетавший от костра. Охотник на ведьм уже достаточно повидал подобных казней, но каждый раз испытывал отвращение. Он с трудом мог представить более жалкую и омерзительную участь, не погружаясь в пучины тех злодейств и извращений, которым с радостью предавались подобные создания.

Да, смерть ведьмы выглядела мерзко, но эта мерзость необходима. Она являлась немаловажной частью великого театра, каковым, в сущности, и были эти подобные казни. Когда доходило до сожжений, справедливость переставала иметь значение — всякая злая ведьма или чародей становилось недосягаемы для нее, навсегда покидая мир людской, уходя туда, где их ждал высший судия, назначавший им наказание.

Нет, казнь ведьм служила не карой, лишь, пожалуй, некоей местью за то, чего мог бы добиться осужденный.

На самом деле эти мрачные зрелища предназначались для того, чтобы приносить пользу их свидетелям — казнь ведьмы служила воплощением поучительных рассказов, страшной притчей, призванной вселять ужас и отвращение, заставлять умы простолюдинов трепетать. Существовало два способа управлять умами и сердцами людей. Благороднейшие из душ можно было завоевать любовью и преданностью, а остальные, многочисленные и жалкие, подчинялись только тому, что пугало их. Страх для охотников на ведьм был самым ходовым товаром.

Тульманн изучал толпу горожан, едва начавших покидать двор. Он наблюдал за тем, как люди уходят, задерживаясь взглядом на лицах, белых от ужаса или лучащихся удовлетворением. Толпа в любом месте была одинаковой и всегда делилась на потрясенных и самоуверенных. Охотник на ведьм поморщился, разглядывая лица мужчин и женщин, безымянные лица толпы.

Наконец Матиас отошел прочь от огромной кучи пепла и обугленных бревен. Рядом, воткнув в землю лопаты, выстроились жрецы Морра, дожидавшиеся, когда можно будет перенести угли в неосвященное место за пределами садов усопших, оставленное для колдунов и еретиков. Над могилой ведьмы не будет знака, и никто не оплачет смерть подобного создания. Жалкий конец жалкой жизни.

У стены бондарной лавки, выходившей окнами на площадь, виднелась коренастая фигура Штренга. Его пальцы, испачканные в золе, сжимали полупустую бутыль эля. Бородатый наемник отхлебнул своего дьявольского пойла и улыбнулся, завидев нанимателя.

— Долговато она что-то, а, Матиас? Кто бы мог подумать, что эта старая курица еще может так орать. — Штренг коротко и грубо рассмеялся. — По крайней мере, после того как я над ней поработал.

— Твое умение вырвать правду из уст, что запечатаны, и впрямь примечательно, Штренг, и очень ценно для меня, — ответил охотник на ведьм, проходя мимо. — Однако менее тошнотворным оно от этого не становится.

Матиас, не замедляя шага, чтобы убедиться, что громила следует за ним, как хмурый призрак, зашагал по узким улочкам Вуртбада.

— Зато тебе мое ремесло позволяет руки не пачкать, а, господин? — заметил палач недовольно.

— То же самое можно сказать и о работе золотаря, но я и его ценю не многим выше. — Охотник на ведьм остановился, заметив, что переулок вывел его к гостинице, в которой они остановились. Матиас запустил руку во внутренний кармашек своей алой куртки, вытащил маленький мешочек и, не оглядываясь, кинул его Штренгу. Мешочек упал на землю, звякнув серебром. Наемник наклонился и достал из канавы свою награду.

— Не думай, что твои руки шибко чище, — посоветовал Штренг нанимателю, пересчитывая монеты на ладони. — Я, может, и ломаю их для тебя, но ловишь-то ты их сам. И на твоих руках крови ровно столько же, сколько и на моих. — На лице головореза появилась злобная ухмылка. — Я думаю, что мы с тобой похожи куда больше, чем ты готов признать.

Тульманн, подошедший к двери гостиницы, обернулся.

— Между тем, что делаю я, и что делаешь ты, Штренг, есть разница. Я делаю свою работу ради службы Владыке Зигмару. А ты свою — за деньги и низменные удовольствия, за которые ты этими деньгами платишь.

Наемник, услышав шпильку, раздраженно нахмурился.

— Если я тебе больше пока не нужен, господин, пойду я наслаждаться кое-какими «низменными удовольствиями», как ты их называешь.

— Гляди, чтобы к утру ты протрезвел достаточно, что быть мне полезным, — предупредил охотник на ведьм, когда громила направился дальше по улице.

И, не дожидаясь ответной шпильки от палача, Матиас проскользнул в «Семь свечей»

«Семь свечей», одна из лучших гостиниц Вуртбада, могла похвастаться превосходным винным погребом и кладовыми. Комнаты здесь были просторными, постели — чистыми а девчонки-разносчицы — хорошенькими и приветливыми. Но, несмотря на все эти достоинства, общий зал оказался почти пуст — лишь пара усталых солдат сидела на лавке, то и дело косясь на жуткого охотника на ведьм. Матиас не стал отвечать на эти косые взгляды, прекрасно зная, что увидит в глазах солдат хорошо знакомую смесь вины и страха. Ему уже не в первый раз доводилось встречать таких людей. Каждый, кто был честен сам с собой, глубоко в душе понимал, что так или иначе подвел своего бога. Может быть, не ходил в церковь так часто, как следовало бы, или молился реже положенного. Может, не пожертвовал в храм десятину или высказал нечестивую мысль. Зигмар был любящим богом, но в то же время суровым — станет ли он прощать подобные прегрешения? А охотник на ведьм служил живым и осязаемым напоминанием о том, что однажды за все грехи воздастся — и, вероятно, гораздо скорее, чем хотелось бы.