Его величество случай. Роман в рассказах. Страница 25
Мама в Индии очень страдала от жары, влажности и, главное, от антисанитарии. Засиженный мухами комнатный вентилятор не освежал воздух. Пока мужчины работали, их жёны с детьми весь день сидели во дворе торгпредства. Дети играли, а жёны вязали шапки, свитера и платья. По двору ползали змеи и прыгали нахальные мартышки. Фрукты, чтобы съесть, приходилось вымачивать в крепком растворе марганцовки. Мама и сестрёнка постоянно болели дизентерией, а врач-гинеколог пришёл к маме с гинекологическими инструментами, завёрнутыми в газету. За ворота торгпредства выйти страшно. Там грязь, нищета, люди справляли нужду, не стесняясь, прямо на улице. Белых женщин окружали толпы индусов, просящих милостыню. Они старались дотронуться до женщин рукой, полагая, что это приносит счастье.
Несмотря на своё обаяние, знание английского и успешность в работе, папа имел два существенных недостатка: не был членом партии и не умел пить. После двух-трёх рюмок спиртного он начинал ходить на руках и хвастаться силой. Однажды на приёме у английского посла он поднял за локти над головой жену посла и уронил её в фонтан. На этом чуть не закончилась папина карьера.
Мама такой жизни не выдержала и через два года вернулась с младшей дочкой, без папы в Москву. Нина помнит, как она встречала маму с сестрёнкой в Шереметьево. Как они изменились! От трапа самолёта, держа ребёнка за руку, шла очень худая дама, похожая на актрису Голливуда, в шикарной длинной шубе, в платье из гипюра сиреневого цвета, на ногах туфли на шпильках из змеиной кожи, в ушах и на пальцах сверкают крупные александриты. Но её лицо, шея, руки — жёлтого цвета и будто высохшие. Сестрёнка нисколько не выросла. Она походила на облезлую желтокожую мартышку, наряженную в кружевное платьице. Множество цветных браслетов позвякивало на её тощих, как прутики, ножках и ручках.
Папа не смог жить в Индии без мамы. Он не доработал контракт и вернулся в Москву. За это его уволили из Станкоимпорта. Родители навезли из Индии себе и на продажу шуб, модной одежды, драгоценностей. Одну шубу папа подарил своей маме. Несмотря на то что сбылись их мечты: папа купил машину «Москвич», а мама одевалась как королева, родители не стали счастливее. Наоборот, они постоянно ссорились, обвиняя друг друга в изменах. Их будто подменили. Они оба ударились в загул.
Нина сдавала выпускные экзамены в школе, затем вступительные экзамены в институт. Ей казалось, что родителей это не интересовало. Неделями они не появлялись в квартире. Мама жила у будущего мужа, а папа — у претенденток на брак с ним. Папа, всегда голодный, иногда забегал к дочкам. Отведав Нинину стряпню, он играл на пианино, пел арии из опер. После исполнения любимой песни дочек «Букет цветов из Ниццы прислал ты мне» глаза его наполнялись слезами и он жаловался им на свою несчастную жизнь. От папы пахло детством и духами разных женщин. Однажды папа пришёл днём, когда сестёр не было дома, опустошил холодильник и надолго исчез. Мама иногда появлялась и, убедившись, что всё в порядке, покидала дочек. От неё пахло новыми духами и чужим мужчиной. Нина училась на первом курсе института. Ей было очень трудно, и она обижалась, что родители заняты только собой и не заботятся о ней и сестрёнке.
Не зная почему, может, в виде протеста Нина вышла замуж за учёного-физика старше неё на двенадцать лет и ушла к нему. В большой комнате в доме на Краснохолмской набережной с видом на Москву-реку муж проживал с матерью. Когда сын женился, она ушла к любовнику. Свекровь связала невестке чёрный берет и длинный шарф. После занятий в институте молодая жена шла за покупками, убиралась, стирала, готовила ужин. Вернувшись с работы, муж требовал секс до ужина, после ужина, всю ночь и утром. Когда Нина неосторожно забеременела, муж, свекровь и мама собрали совет и потребовали, чтобы она сделала аборт. Нина не посмела им перечить и избавилась от ребёнка. Аборт делали под слабым местным наркозом, почти наживую. Чтобы не кричать от боли, Нина грызла своё запястье. После операции Нина заболела воспалением придатков и перенесла его на ногах. Пока она болела, муж стал погуливать. Нина очень боялась снова забеременеть. После секса муж сразу засыпал, а молодая жена бежала в ванную комнату и спринцевалась концентрированным раствором марганцовки. Всякий раз, когда Нина, скорчившись, лежала голышом в большой ледяной ванной и наблюдала, как из-под неё вытекает бурая лужа марганцовки, она решала, что непременно уйдёт от мужа. Но куда? Мама вышла замуж, и в их квартире поселился отчим. Продержалась Нина в браке полтора года, подала на развод и, в чём пришла, вернулась домой. Но перед уходом на деньги мужа по случаю купила финские сапоги за восемьдесят рублей — на меху, высокие, замшевые, цвета беж.
Папа не мог жить без семьи. Он женился на маме студентом, в двадцать лет. После развода папа поехал в дом отдыха в Бологое и привёз оттуда жену моложе себя на пятнадцать лет. Двухкомнатную квартиру папа оставил бывшей жене и дочкам, а себе с новой женой купил в этом же доме однокомнатную квартиру на первом этаже в другом подъезде.
Нинин папа — сорокапятилетний красавец, спортсмен, глаза как озёра, поёт неаполитанские песни, играет на пианино, душа любой компании.
Мама вышла замуж за пожилого часовщика и даже взяла его фамилию. Отчим почти старик: за шестьдесят, дряблый, бесцветные глаза навыкате, висячий большой нос, седые патлы обрамляют пятнистую лысину. Он везде, даже в ванной, поставил и навесил множество часов. От их назойливого тиканья никуда не скрыться. Новый мамин муж разгуливал по квартире в полосатой шёлковой пижаме, разговаривал с падчерицей менторским тоном, а с мамой — нежно и ласково. От отчима неприятно пахло, как от несвежей варёной колбасы. Нина недоумевала, почему мама вышла за такого замуж. Отчим постоянно говорил маме, что она самая красивая. Нинина мама действительно настоящая красавица: обворожительная фигура, лицо царицы, карие с огоньком глаза. Отчим всё время твердил ей о своей любви, и мама таяла, и глаза её светились счастьем.
Возвращение взрослой падчерицы не обрадовало ни отчима, ни маму. Нина их стесняла. Её появление в квартире нарушило их только устоявшийся семейный быт. Отчим хорошо относился к младшей дочке жены, но старшая его раздражала. Нина тоже тёплых чувств к нему не питала. Отчим с мамой сказали Нине, что ей пора жить самостоятельно. Нина не возражала, думая, что он предложит ей пожить в его двухкомнатной квартире. Но нет. Отчим обещал падчерице найти прекрасную комнату и вскоре дал ей адрес. Каково же было удивление и возмущение Нины, когда она приехала в закоулки Бауманского рынка и там нашла разваливающийся деревянный двухэтажный дом с удобствами во дворе и в нём маленькую комнату в коммуналке с десятью соседями. Она отказалась. Тогда отчим дал ей другой адрес. Нина поехала смотреть. Это оказалась комната на первом этаже старого двухэтажного каменного дома, но без подъезда, а с входом прямо с улицы. Нина и не подозревала о существовании в Москве таких трущоб. Падчерица не соглашалась на такие предложения, чем злила отчима и маму. Нина с болью наблюдала, как новый муж настолько загипнотизировал маму, так её в себя влюбил, что она всегда и во всём его поддерживала.
Обстановка в квартире накалялась. Обычно вечерами после института старшая дочь заходила в магазин за продуктами на завтрак и ужин. Обедала она в институтской столовой. Каждый вечер после того, как мама, сестрёнка и отчим отужинали, Нина приходила на кухню и нажаривала на постном масле картошку с колбасой и яйцом. Вкусный аромат разносился по всей квартире. В кухню приходила сестрёнка, и они за ужином разговаривали, шутили, смеялись.
Вчера вечером падчерица в очередной раз отказала отчиму съехать из квартиры в трущобу. От отчима пахло угрозой, от мамы — раздражением и терпкими духами «Только ты». Сёстры были на кухне. Нина сняла с плиты сковородку с ужином и собиралась разложить его по тарелкам. В этот момент вошла мама в нарядном шёлковом халате в оборках. Она прогнала младшую дочку спать и села за стол. Мама сначала тихо, потом громче и громче возмущалась, выговаривая Нине, что та эгоистка, что сестрёнка уже ужинала, что уже поздно и ей завтра в школу, что ребёнку вредно есть жареную картошку. Дочери не хотелось смотреть маме в лицо. Она смотрела на её руки, сложенные одна на другую на столе. Каждое слово мама подкрепляла постукиванием по столу. На её пальцах поблёскивали три кольца: из индийской бирюзы в виде пагоды, с крупным александритом и новое обручальное. Вдруг мама дотронулась до шеи и, чуть не плача, прокричала: