Его величество случай. Роман в рассказах. Страница 19

В первый раз, когда Цаца осталась в комнате одна (Вадим вышел на кухню), какой-то внутренний голос будто спросил её, зачем она тут, а Высоцкий с портрета ободряюще подмигнул ей, как бы говоря: «Не дрейфь, прорвёмся!»

Каждый вечер Вадим приходил и сразу, сняв в передней плащ и длинный клетчатый синий мохеровый шарф, бросался к Цаце. Но не обнимать и целовать, чего она от него ждала, а укладывал её, как куклу, на «аэродроме», спускал с неё трусики и, пока она от испуга хлопала глазами, быстро овладевал ею со словами: «Моя киса!» Потом Вадим с удовольствием ужинал, потом валялся на тахте, болтая или рассеянно глядя в телевизор, и обязательно ещё несколько раз за вечер укладывал Цацу в постель. И всегда у неё появлялось доставлявшее Вадиму дополнительную остроту ощущений выражение покорной готовности и почти детского простодушия.

И так каждый день. Постепенно Цаца начала бояться этих моментов.

Почему?

Вадим был первым мужчиной в её жизни, и она наивно полагала, что эти его импульсивные телодвижения и есть «восторги любви». Но Цаца так любила Вадима, что не хотела ничем его огорчать.

«Ну, пусть делает со мной всё, что ему хочется», — думала она. Нина совсем не испытывала того, что испытывал Вадим. А он хотел только физического успокоения и быстро достигал его.

Нина полагала, что все мужчины — натуры грубые и они могут искать одного лишь чувственного наслаждения, к которому не примешивается возвышенное чувство, но она интуитивно догадывалась, что оно-то и есть нечто завершающее.

Замужняя жизнь Цацы протекала в каждодневных заботах и казалась ей весёлой и необременительной, пока вскоре не выяснилось, что она беременна.

Тогда в один из вечеров в их комнату на Краснохолмской набережной в срочном порядке, как скорая помощь, приехали матери Цацы и Вадима. Они виделись в первый раз и придирчиво оглядывали друг друга.

Мать Цацы, Валентина Михайловна, как всегда, шикарно и модно одета: шуба из опоссума, дорогие сапоги, вся в золотых украшениях. Мать Вадима, Галина Алексеевна, поразила Цацу экстравагантностью: волосы выкрашены в яркий фиолетовый цвет, а на жирном указательном пальце кольцо с огромным чёрным камнем, похожим на кусок могильного гранита.

Они обе — и мама, и свекровь — стали уговаривать Цацу немедленно сделать аборт, в голос утверждая, что детей сейчас иметь не время. Свекровь безапелляционно объяснила, что в этой комнате прописан не только Вадим, но и она, но проживает временно у мужа. Мол, её сыну вообще лучше не иметь детей. Сделав страшные глаза, она намекнула о какой-то сестре в сумасшедшем доме.

Мать Нины вторила ей, поджимая тонкие губы, что сейчас о ребёнке не может быть и речи, Ниночке надо сначала окончить институт. Она с любопытством разглядывала обстановку в комнате, одобрительно отмечая дорогую радиосистему и телевизор последней модели.

Разговор происходил во время «дружеского» чаепития за столом.

Виновница встречи сидела, вжавшись в стул. Она не понимала, что происходит. Вначале Цаца с надеждой заглядывала в глаза маме, мужу и свекрови, но натыкалась на каменные лица — они взирали на неё чужими, раздражённо-осуждающими глазами. Обе матери считали её страшно виноватой, что она так неосмотрительна и теперь им, оторвавшись от важных своих дел, приходится решать созданную глупой Цацей проблему. А что думает она сама, их вообще не интересует.

Цаца впала в тупое оцепенение и сидела с опущенной головой, зажав детские кулачки под столом и сосредоточив всё внимание на руках. А руки, как отдельные живые существа, беспокойно двигались по скатерти.

Мать Вадима методично разглаживала камнем кольца фантик конфеты «Алёнка», будто хотела стереть изображение голубоглазой девчушки в белом платочке. Мать Цацы позванивала о чашку с чаем висюльками золотого индийского браслета. Вадим нервно мял острыми пальцами фантик от конфеты «Южная ночь».

Цаца взглянула на мужа и не узнала. Лицо будто из дерева, нос тонкий-тонкий, длинный-предлинный. Да он похож на очкастого Буратино, который давно окончил университет и состарился.

Вадим во время разговора молчал, а потом вдруг резко вскочил и, злобно сверкая на мать глазами, сказал, что аборт, конечно, необходим, но завтра они с Нинон подадут заявление в ЗАГС.

Он сдержал слово. Они поженились.

А перед свадьбой Цаца сделала аборт в районном роддоме. Воспоминания об этом были настолько непереносимы, что память Цацы их сохранила не как реальность, а как кошмарный, страшный сон.

Холодное утро. Слышно, как где-то дребезжит трамвай. В небе над головой вместо солнца — огромная старая неисправная люминесцентная лампа, как в школьном актовом зале во время панихиды по завучу. По незнакомой улице, будто по коридору, идёт в роддом Цаца, рядом с ней Вадим и Даша. Они, чтобы отвлечь Цацу, делано шутят и травят анекдоты. Нина громко смеётся, делая вид, что ей весело и не страшно.

Вдруг солнце ярко вспыхивает, с шумом открывается большая парадная дверь, и на крыльце появляется процессия. Впереди, как мадонна с младенцем, юная мамаша с новорождённым, завёрнутым в белый конверт из кружев и розовых лент. Рядом, бережно её поддерживая, гордый отец ребёнка, а за ними торжественно толпится родня.

У Цацы глаза заволокло слезами. Она кричит: «Бежать, прочь отсюда!» — и поворачивает назад.

— Идём, идём! Сюда, за угол. На аборт в полуподвал. — Это Даша тянет её за рукав. Цаца кидается к Вадиму, а вместо него стоит какой-то сутулый длинный старик без лица и смотрит себе под ноги.

Она спускается по ступеням, открывает железную дверь и… оказывается в пыточном застенке, где её начинают унижать и истязать. Вот медицинская сестра в грязном халате и почему-то в калошах, похожая на объевшегося навозного жука, отбирает у Цацы все вещи, даже трусы, а потом, покрикивая и ругаясь, скребёт её самое нежное место тупой бритвой. Закончив экзекуцию, она швыряет в Цацу грязную, застиранную, в жёлтых пятнах пелёнку, которая превращается в такие же грязные слова: «Пошла в 21-й кабинет. Следующая б…, заходи!» — и выталкивает Нинино тело в коридор, где стоят очередные жертвы.

Душа и тело Нины разделились — тело её, превратившись в какой-то предмет, движется на конвейере неумолимо прямо в ад, а душа Цацы откуда-то сверху, с потолка наблюдает, что происходит с телом. Оно лежит, распластанное на гинекологическом кресле, а толстый усатый врач, как палач, терзает его и потрошит, почти вживую, и похотливым голосом приговаривает:

— Ну вот ещё, на вас, б…, наркоз расходовать! Не барыни, потерпите! Будешь, будешь ещё давать мужичкам! Вот бабы — ну просто кошки!

Боль становится невыносимой, и Цаца вгрызается зубами в запястье своей правой руки и чуть не ломает зуб, натыкаясь на золотое обручальное кольцо, которое ей утром подарил Вадим.

— Они убивают мою Алёнку! — слышит Цаца свой истошный крик и теряет сознание. Резкий запах нашатыря и команда: «На каталку, живо!» — возвращают её в реальность.

Через два дня Цаца уже сдавала зачёты в институте. Потом она простудилась, перенесла болезнь на ногах и приобрела хроническое заболевание придатков на всю оставшуюся жизнь.

Цаца с Вадимом скромно расписались в районном ЗАГСе. Свидетелями были его друзья — супруги Туркины. Дашу Цаца не пригласила. Отмечали это событие вчетвером в модном кафе «Метелица» на Новом Арбате.

Цаца чувствовала себя так нелепо среди этих взрослых людей в кружевном выпускном платьице с куцей фатой, которую она сама себе накануне купила. Новоявленная невеста за столом от стеснения выпила много шампанского, а потом две рюмки водки, от чего сначала ей всё казалось ужасно смешным, а потом враждебным. Особенно длинные носы гостей и Вадима. Эти Туркины, как пара породистых, ухоженных гончих собак на выставке, одну из которых уже наградили медалью (на груди на цепочке висели часы-кулон), неодобрительно раздували ноздри длинных носов. Цаца, указывая на Вадима тоненьким пальчиком, выкрикивала: