Его величество случай. Роман в рассказах. Страница 18

Цаца растерялась и застыла, глаза её расширились и стали в пол-лица, как у Бемби из мультфильма.

— Ну что же вы, гражданочка, стоите на лестнице? Простудитесь! — проговорил Вадим важным голосом, всё ещё изображая почтальона.

Вдруг лицо его побледнело, и он схватился за сердце.

Цаца провела его в квартиру, усадила на табуретку в коридоре.

— Тебе плохо? — спросила она в испуге, наклонившись над ним.

— Нет… всё прошло. Вдруг сердце кольнуло в первый раз, представляешь. Теперь очень хорошо! — ответил Вадим, притягивая её к себе, и уткнулся головой ей в живот.

Цаца погладила его по волосам и озабоченно спросила:

— Может, всё-таки дать валидол?

— А ну-ка посмотри, что тебе почтальон принёс! — сказал весело Вадим.

Нина развернула бумагу… Там оказались розы. Живые, трепещущие нежно-розовые головки цветов на тёмно-зелёных тугих стеблях с резными листьями и толстыми шипами. Цаца обомлела от восторга. Казалось, что цветы издают не только слабый аромат, но и сияние. Цаце даже показалось, что она услышала музыку.

— Какая прелесть! Это мне! Спасибо! — Цаца бросилась к Вадиму на шею и чмокнула в щёку. Вадим гордо сказал:

— Вот, достал!

В те времена осенью в магазинах «Цветы» можно было купить только хризантемы, а розы — редкий дефицит. Вадим договорился со знакомой продавщицей, чтобы та попридержала для него несколько роз, предназначенных для обкомовского партийного торжественного собрания.

— Такие же свежие и нежные, как моя Нинон! Решил завезти их тебе, а то, пока мы будем гулять, они замёрзнут и завянут! — Он приподнял Цацу и бережно, как хрустальную вазу, перенёс в комнату и поставил на пол. Потом отошёл немного и, явно любуясь девушкой, сказал: — Какая ты хорошенькая, Нинон! Ты сама как нераспустившийся бутон!

Цаца спохватилась:

— Ой, я же не одета, в халате! Сейчас переоденусь! — и хотела бежать в детскую, но Вадим её остановил:

— Подожди, не надо! Поверь, тебе так идёт этот халатик! А розы с холода сразу ставить в воду не надо, они должны полежать. А знаешь, Нинон, давай я сфотографирую тебя с цветами. — Когда он это говорил, его брови домиком приподнялись и из глаз, как из скворечника, будто вылетели две весёлые птички.

Цаца стояла, как статуя, с букетом посреди комнаты и в недоумении смотрела, как Вадим доставал фотоаппарат. Руки его почему-то дрожали.

— Нинон, сядь на тахту, пожалуйста! — сказал Вадим и почему-то тяжело вздохнул.

Вадим, в свои тридцать пять лет разведённый, бездетный, успешный ходок по женщинам, влюбился в Нинон в тот момент, когда в красном свете фотофонаря сквозь проявитель на него взглянули глаза, слегка косящие, влажные, покорные, как у прекрасной невольницы с картинки из старинной книги с ятями «1001 ночь». В далёком детстве Вадим, когда гостил в Кратово, любил разглядывать эту книгу, особенно ночью один в тишине.

А когда он познакомился с ней поближе, его совершенно очаровали её красота, мягкий покладистый характер, наивная восторженность, смешливость, а главное, чистота. А как Нинон на него смотрела! Снизу вверх влюблёнными глазами, преданно, с обожанием, а ещё каждую его фразу воспринимая как гениальное изречение. Он и сам рядом с ней помолодел и чувствовал себя почти юношей.

И почему только зрелые мужчины увлекаются совсем юными девушками?

Вадим привык к быстрым победам у женщин, но Нинон оказалась пока неприступной. Они встречались уже почти два месяца. На его предложения зайти к нему на чашечку кофе в холостяцкую комнату на Солянке Нинон всегда отвечала отказом и тут же говорила, что ей пора домой. Он покорно шёл провожать её до подъезда, но дальше долгих сладостных прощальных поцелуев он продвинуться, как ни старался, так ни разу не смог. Это его огорчало и подзадоривало одновременно. Вадиму захотелось добавить такую Цацу — «домашнюю» девочку — в свою «коллекцию».

Узнав сегодня утром, что ни Муси, ни родителей дома не будет, он решил, что «час пробил».

Когда Нинон открыла ему дверь в лёгком халатике, разрумянившаяся, с кичкой на голове, она ему показалась такой беззащитной и родной, а себя он почувствовал просто негодяем и решил подарить цветы и сразу же уйти. Но внезапно Вадим ощутил резкую боль в груди слева, которая моментально прошла. Ну а когда Нинон трепетно наклонилась над ним и он вдохнул её запах — запах чистоты и детства, он понял, что держит своё счастье в руках и никому никогда её не отдаст.

Вадим начал действовать решительно. Сначала устроил правильное освещение, включив все светильники, и даже зажёг толстую красную свечу в старинном бронзовом подсвечнике, задёрнул шторы на окне и включил магнитофон. Приятный мужской голос запел на французском языке. Вадим подошёл к Ниночке, сел рядом, заглянул в глаза, обнял и сказал:

— Нинон, зачем нам куда-то идти? У тебя так хорошо!

Он выключил свет — осталась только гореть свеча. По стенам и потолку заиграли порывистые тени.

В таинственно-романтичном мягком свете одинокой свечи, проникая в сердце девушки, звучал страстный грассирующий голос далёкого Ива Монтана.

Через проём косо зашторенного окна все предметы, и Цаца, и Вадим — всё слабо озарялось таинственным, робким, мерцающим светом от уличного фонаря, молодого месяца и звёзд в вечернем ясном небе. Незнакомая музыка наполняла всё пространство вокруг густыми, как мёд, мелодичными, чувственными звуками:

— La vie eu rose! — Цаце казалось, что эта песня написана про неё.

Вадим нежно поцеловал девушку и зашептал, будто вторя песне:

— Ты чудо, чудо! Ты такая красивая, одежда тебя только портит!

И с этими словами он потянул за бантик, стягивающий халатик на талии Цацы.

— Тс-с-с, только не пугайся! Я никогда тебя не обижу! Ты веришь мне? Всё будет хорошо!

Он целовал её в глаза, а правой рукой ловко расстёгивал крючочки под трепещущей спинкой девушки. Мгновение — и Цаца оказалась без одежды, как конфетка без фантика.

Эту мелодраматическую картину довершали розы. Они рассыпались по тахте, образуя вокруг девушки благоухающую рамку.

Цаца обвела взглядом привычную комнату и не узнала её. Этнический рисунок на шторах при свете свечи ожил, и «пляшущие человечки» задвигались в завораживающем ритме, увлекая за собой комнатные традесканции, извивающиеся по стене зелёными лианами. Цацу будто бы обволакивало облаком, сотканным из музыки, света, чувственных голосов на непонятном языке и прикосновений её любимого.

Сама любовь умоляла, взывала страстным, возбуждающим голосом неизвестного Цаце певца француза Жака Брейля:

— Ne me quit pas! Не покидай меня!

Чувства захлестнули Цацу, и она, покорённая скорее призывами своего сердца и музыкой, чем нетерпеливыми ласками Вадима, отдалась власти мужчины…

Когда он ушёл, она ощутила, что, как ни странно, никакая такая неземная страсть, о которой она мечтала и о чём пел Ив Монтан, на неё не обрушилась. Нет. Она ничего приятного не почувствовала: только щекотку, неловкость за своё некрасивое бельё, непривычное ощущение тяжести чужого тела на себе с тяжёлым, как у животного, прерывистым дыханием и ещё даже небольшую боль. Но главное — это стыд и за себя, и за него.

Розы, смятые и сломанные, валялись на тахте и на полу, но одна уцелела, случайно завалившись под кресло, где лежала нетронутая. Цаца сначала обрадовалась, обнаружив её, но, когда она поставила цветок в вазу с водой, роза показалась ей печальной и одинокой.

Цаца поплакала. Ну, думала она, всё приятное, о чём все говорят и пишут в романах, обязательно произойдёт с ней позже. Но вместе с тем у неё в душе появилось смутное подозрение, что она что-то непоправимо испортила в своей жизни.

На другой день она переехала жить к Вадиму на Краснохолмскую набережную, в большую комнату коммунальной квартиры. Всё там Цаце показалось чужим: и непривычно высокий потолок с лепниной, и большие, в замазке оконные рамы — за ними вид на крыши, и старинный массивный буфет, и фотографии Высоцкого и Хемингуэя в рамках на стене над огромной, как «аэродром», тахтой под тёмно-красным покрывалом. Но главное, вся комната пропитана какими-то незнакомыми, будто враждебными запахами.