Осень возмездия (ЛП). Страница 4

Вода доходила Пуласки до колен. Он поскользнулся и удержался рукой за подвесной мотор. Чертова хрень! Край был острый. Он, правда, не порезался, зато брюки промокли до самого паха. А пледа в машине не было.

Наконец он нашел устойчивое положение: одна рука на лодке, ноги на склизких подводных камнях. Теперь можно было наклониться к телу. Пуласки снял с груди камеру и сделал несколько снимков. Потом приподнял голову погибшей за волосы.

Он видел столько утопленников, что его уже ничем было не шокировать. Эта картина даже выглядела сравнительно безобидной. Молодой женщине он дал чуть меньше двадцати. Глаза уже затянуло серой пленкой, но рыбы их еще не тронули. Вероятно, она пробыла в воде не больше суток.

Пуласки закатал рукава рубашки и ощупал тело. Гребной винт ее не убил. Кожа была цела. Скорее всего, она упала в воду, утонула, а течение прибило ее к лодке.

Но почему голая?

Возможно, это всё-таки несчастный случай, который быстро прояснится. Служебная записка, немного бумажной работы, разговор с близкими — дело закрыто.

Как следователь дежурной службы, он привык быть не более чем удобным подручным: первым приезжать на место, обеспечивать охрану, выяснять, имело ли место преступление, допрашивать свидетелей, снимать отпечатки и готовить факты так, чтобы господам из земельного управления уголовной полиции не пришлось пачкать руки.

Такова была его работа, и он сам этого хотел.

Чтобы Майке потом смогла определить время смерти, ему нужно было измерить температуру воды и тела. Но всему свое время. Для начала требовалось вытащить погибшую на берег.

— Вам помочь? — крикнул полицейский с парапета.

— Да. Сварите мне кофейник кофе и принесите с лодки полотенце.

— Но я…

— Черный, без сахара!

Пуласки освободил руки погибшей от веток. Вероятно, их принесло течением вместе с телом, и они застряли в винте. На тыльной стороне женской ладони темнел кровоподтек.

Суицид? Нет, самоубийцы режут себе вены.

Когда ему наконец удалось перевернуть тело и, подхватив погибшую рукой под подбородок, потащить к берегу, ее голова упала набок. На сонной артерии тоже виднелся кровоподтек — словно от укола иглой.

Значит, точно не самоубийство.

Вокруг талии болтался перетертый нейлоновый трос. Кроме того, ноги женщины странно болтались в воде.

Когда Пуласки наконец сидел на берегу, тяжело дыша, и держал мертвую в руках, как шарнирную куклу, он понял почему. Совершенно очевидно: женщине переломали в теле уйму костей.

ГЛАВА 2

Вместо того чтобы идти обедать, Пуласки заехал домой, принял душ и переоделся. Теперь он стоял в лифте с папкой в руке и спускался в подвал судебно-медицинского отделения.

Допрос пожилой супружеской пары занял всего полчаса. На своей лодке они ухитрились окончательно заблудиться в лейпцигских речных протоках. Вообще-то они собирались пройти по Эльстеру и каналам через пойму к озеру Коспуденер-Зе. До какой же степени надо быть безумным?

У них кончилось дизельное топливо, и они целые сутки простояли на якоре под мостом Цеппелинбрюкке. Просто так. На следующее утро они заправили бак, но мотор уже не пожелал заводиться. Тогда-то они и заметили труп в ветвях и вызвали полицию.

Патрульная машина отвезла парочку обратно к лодке, а Пуласки отправился в судебно-медицинское отделение. Опыт подсказывал ему: эти двое стариков к убийству непричастны, а тело сбросили в Эльстер несколькими километрами выше по течению. Пуласки прикинул, что случилось это в ночь накануне, но подробности наверняка уже могла сообщить Майке.

К тому же он знал, кем была погибшая. Молодая женщина из Берлина. Без малого девятнадцать лет. По отпечаткам пальцев он установил: это некая Натали Сукова, ранее судимая за хранение наркотиков. Родом она была из Чехии, а пять лет назад вместе с матерью перебралась в Берлин. Больше о ней ничего известно не было.

Берлинские коллеги Пуласки разыскали мать девушки. Как это часто бывало, та отказывалась верить, пока не убедится сама. Поэтому мать сразу же приехала. Сейчас она уже находилась в судебно-медицинском отделении. Пуласки это было на руку: он мог тут же лично ее допросить.

Он вышел из кабины лифта и направился к моргу. Зажав папку под мышкой, толкнул дверь.

В помещении стоял удушливый больничный запах; с тех пор как умерла жена, Пуласки не мог его выносить.

Нижние этажи Университетской клиники Лейпцига были владениями Майке. Сейчас она выдвигала лоток из хромированного стенного шкафа. Рядом стояла женщина — вероятно, мать Натали.

Родители всегда выглядели воплощенным несчастьем, когда им приходилось опознавать в морге собственного ребенка. Пуласки достаточно было представить, что пережил бы он сам, если бы Майке откинула простыню, а под ней оказалось бледное, безжизненное лицо Ясмин.

Но эта женщина выглядела иначе. В ней было не только горе — ее словно изнутри разъедала вина.

— Вы понимаете, что я говорю? — громко спросила Майке и указала на свои губы.

Видимо, она полагала, что ее слова дойдут вернее, если говорить погромче и нарочито выделять каждый слог, как при разговоре с тугодумом.

Женщина едва заметно кивнула и отвела в сторону длинные, смоляно-черные волосы. Ее внешность сбила Пуласки с толку.

Майке посмотрела на него.

— Все в порядке?

— Да.

Пуласки подошел ближе и снова взглянул на женщину сбоку.

Жесткие черты, — вот первое, что пришло ему в голову. Но под этой гранитной маской скрывалась красота, напомнившая ему покойную жену. Когда-то мать Натали наверняка была необыкновенно привлекательна. До чего же мерзкой бывает жизнь.

Он дал бы ей чуть за сорок. Высокая, стройная, с длинными ресницами, темными бровями; глаза сверкали завораживающе, как непостижимая водная гладь.

Он подошел к женщине и протянул руку. Пальцы у нее были тонкие, кожа шершавая, рукопожатие крепкое.

— Добрый день. Меня зовут Пуласки. Это я сообщил коллегам в Берлин.

Знай он хоть слово по-чешски, сейчас оно пришлось бы к месту.

Она смерила его бесстрастным взглядом.

— Микаэла.

Больше она ничего не сказала — только «Микаэла», с восточноевропейским акцентом и таким тоном, который давал понять: добавить тут нечего.

— Ладно.

Майке бросила на Пуласки взгляд: этой женщине еще не сообщили подробностей того, что случилось с ее дочерью.

Но Пуласки было ясно: Микаэла уже догадывалась. Он видел это по ее глазам.

Майке откинула простыню. Лаборанты судебно-медицинского отделения уже обмыли тело, и от него больше не тянуло водорослями и сточными водами. В свете потолочной лампы перед ними лежало белое лицо с закрытыми глазами и обмякшими чертами.

Микаэла по-прежнему смотрела вниз бесстрастно. Обычно за этим следовали крики, всхлипы, тяжелые вздохи или нервный срыв. Но не сейчас.

Микаэла смотрела на мертвое лицо молодой женщины так, будто хотела… нет, будто должна была навсегда запомнить этот образ.

Майке растерянно взглянула на Пуласки. Ты ведь сказал, что это мать!

Сам Пуласки на миг усомнился. Потом Микаэла протянула руку и нежно коснулась щеки мертвой, словно хотела разбудить ее. Просыпайся, малышка, тебе скоро в школу.

Затем Микаэла стянула простыню до конца. Потолочный свет отражался в белой плоти мертвой. На коленях, бедре и костяшках пальцев ног под кожей проступали серые пятна — когда-то они были синими; следы переломов.

Натали не падала и не попадала под машину. Кто-то намеренно ломал ей кости… одну за другой… незадолго до смерти.

Пуласки видел: Микаэла разглядывает мертвую так, как может смотреть только мать. Наверняка от нее не укрылись следы уколов на тыльной стороне ладони Натали и в локтевом сгибе. Девушка была зависима. От чего именно — покажет анализ крови.

— Соболезную, — хрипло произнес Пуласки.

Он сунул руку в карман, достал ингалятор и глубоко затянулся.